читать дальше
fandom Harry Potter 2012
Руки, губы, ноги, мы толкаемся друг в друга, друг к другу, сталкиваемся и звеним вздохами, нам очень тесно и жарко, хотя кровать широкая, я то на спине лежу, то на Северусе, и все время хочется смеяться, но ведь нельзя. Простыни трутся о кожу, Северус трется о меня, я убираю волосы, упавшие ему на лицо, прядь прилипла к губам, взгляды у нас слиплись намертво, моргать невозможно. Я сверху, обвожу пальцами шрамы, осторожно, терпеливо, целую впадинку там, где кончается шея, глажу соски ладонями — неловко, откуда мне знать, как надо их гладить, — просто трогаю, они нежные и плотные, и Северус жалобно морщится, прикусив губу. Думаю, ему хорошо. Хочу, чтобы ему было еще лучше. Хочу сделать его тело счастливым, хочу обласкать его с ног до головы и обратно, чтобы он потерялся во всем этом, чтобы глядел вот так же удивленно и растерянно. Целую над пупком, впалый жесткий живот, жесткий пресс, какое-то пятно внизу живота, будто от ожога; я обвожу его губами, дую, пытаюсь потушить даже воспоминание о боли. Северус дрожит и опять задыхается, но в этот раз все правильно, так и надо. Я вижу, что ему больше не нужно времени. Теперь ему нужно кое-что другое.
— Раздевайся, — командует он низким голосом, всхлипывает, втягивает в себя воздух, который вдруг стал жутко горячим, таким, что даже капли пота на моей спине испаряются от жара.
— Послушай…
— Гарри!
— Послушай, я…
У него дикие глаза, совершенно дикие, он дрожит так сильно, что я боюсь — боюсь, что он боится. Наверное, мы свихнулись оба, Тот День все-таки при чем, невозможно о нем не думать, даже я думаю, хотя для меня это просто слова на бумаге.
— Гарри. Гарри, — повторяет он снова, хочет еще сказать что-то, но теперь его очередь не заканчивать фразы. Мы снова вцепляемся друг в друга, катаемся по кровати, я обхватываю его ногами, он шипит мне в ухо.
— У меня задница волосатая, — шепчу я, он на секунду замирает, а потом начинает трястись, но, к его чести, вслух не смеется.
О да, я умею испортить момент. Но я предупредил. Он больше не дрожит, не так чудовищно напряжен, мы можем продолжать. Северус стаскивает с меня штаны, его штаны собираются гармошкой на икрах, и я сползаю вниз по его телу, оставляя влажный след, как улитка, только языком по его коже. Снимаю с него штаны, кидаю к моим на пол, они очень мило лежат рядом. Я сжимаю его узкую стопу, целую большой палец, загрубевшую кожу, веду губами по своду. Северус протяжно стонет, я откликаюсь; звуки в режиме стерео. Даже его стоны каким-то образом звучат удивленно, они заводят меня сильнее, чем прикосновения, этот низкий красивый голос.
Мы садимся в постели, все кружится, и во рту солоно. Темнота наполнена шепотом и вздохами, но кто вздыхает, а кто шепчет, я ни за что не разберу. У меня перед глазами белая кожа, я сижу позади Северуса, положив руку ему на живот, я не помню, как здесь оказался, я не знаю, что делать дальше. Отвожу в сторону чудесные волосы, чтобы поцеловать шею. Веду пальцами по спине, считывая шрамы, сбиваясь со счета, сбивая простыни ногами в комок. Северус держит мои колени, тяжело дышит, его спина выгибается, я кладу руку между лопаток, потому что это место создано для моей руки. Я хочу сказать ему, что все хорошо, что не случится ничего ужасного, я хочу его защитить, но это сейчас не нужно. Нам нельзя превращать секс в исцеление, в символ, в ритуал, это не «все-в-порядке»-секс, это просто секс, это естественная потребность быть друг с другом, или противоестественная; все-таки очень странно, что верблюды говорят с корнуэльским акцентом, а я трахаюсь с Северусом Снейпом, моим учителем и рабом.
У меня стоит так, что перед глазами темнеет, а может, это луна ушла за облака. Член Северуса в моей ладони горячий и скользкий, и Северус стонет долго и низко, и я глажу его под стать стону — плавно и сильно, кружу пальцем по головке, освободив ее от крайней плоти. Северус бьется в моих руках, пульс бьется в ушах, сердце — в груди, все бьется там, где ему положено биться. Я прижимаюсь к узкой спине, Северус заводит руки за голову и хватает меня за волосы, когда я ускоряю движения.
— Сделай это, — его голос звучит иначе, он запрокинул голову, и кожа на шее натянулась, особенно там, где шрамы, и кажется, будто его голос звучит прямо из горла.
— Я не умею.
— Я научу.
Конечно, он научит. Он приподнимается, напрягая ноги, заводит руку за спину, и его лопатки сдвигаются. Это завораживает, я, кажется, выпадаю из реальности, но падаю в реальность обратно, когда Северус обхватывает мой член пальцами, направляя в себя. Он медленно опускается, а я пытаюсь закричать, но выходит только какое-то забавное шипение.
Мы движемся неловко, не синхронно, я вообще мало что могу сделать в таком положении, но всем телом подаюсь к нему, кладу руки на напряженный живот, когда он снова приподнимается, держу его за бедра, помогая. Северус тяжело и громко выдыхает каждый раз, когда я полностью оказываюсь внутри, мои глаза сами собой закрываются, хотя я хочу все видеть: и то, как его волосы скользят по плечам, и то, как он прогибается в пояснице, и как квадрат лунного света висит на стене, будто картина. Все эти мысли еще как-то отвлекают и помогают продержаться, но когда я закрываю глаза, ощущения наваливаются на меня всей своей прекрасной тяжестью, и я кончаю действительно слишком быстро.
Северус вытягивается рядом со мной, его живот липкий от спермы, и я думаю, что он сейчас кинется в душ, но он лениво закрывает глаза, наверное, у него разом все силы кончились. Меня подмывает что-то сказать, вроде: «Вау!» или «Это было…», так что даже хорошо, что я пока не могу говорить. Просто подползаю ближе и привычно утыкаюсь лбом ему в плечо, прежде чем отключиться.
На следующий день я пишу заявление об увольнении, потому что сама мысль о том, чтобы уйти на работу, оставив Северуса одного, вызывает приступ паники. Ну и почти одновременно с этим получаю сову из Министерства, с указом о моем отстранении от должности — видимо, наши совы встретились на полпути и помахали друг другу крыльями. Причина увольнения — нападение на сотрудника. Я долго соображаю, что бы это значило, а потом вспоминаю, как тыкал палочкой в Эндрю, чтобы он убрался из кабинета.
Мы с Северусом пьем за мою свободу. Убиваем время, строя домики из домино. Я знаю, что домики надо строить из карт, но у меня дома нашлось только старое домино. И я знаю, что из домино нужно строить лабиринты, но у меня с ними плохие ассоциации.
Часы в гостиной сломались и тикают в два раза медленней, чем положено. Я ненавижу ожидание, подозреваю, что и Северус тоже, потому что он весь злой и сонный постоянно. Хотя сонный, может, и по другой причине. Наконец приходит извещение с датой слушания.
На слушании Верховный Совет вроде как решает, достойны ли мы проведения ритуала, но это всего лишь традиция — на самом деле Совет не имеет права запретить рабу и хозяину провести ритуал, если они того требуют.
— Скорее всего, они будут запугивать нас, отговаривать. Скажут, что ритуал еще ни разу удачно не заканчивался и всякое такое, — объясняю я Северусу. — Может, будут чем-нибудь шантажировать. Я любой гадости жду.
Накануне слушания у меня дома собирается целый военный совет; вообще-то, я был против, но Гермиона настояла, что нам нужно подготовиться, не только мне, но и Северусу. Но мы не готовимся, мы занимаемся всякой ерундой, пытаясь убить время прежде, чем оно убьет нас. Наша маленькая тесная кухня полна народу; Гермиона закидывает меня вопросами, которые могут прозвучать, нагнетает обстановку, предполагая самые ужасные версии развития событий. Джинни зачитывает вслух письма Билла, Чарли, а потом — неожиданно — сухую записку от Перси, который теперь в Инспекции Образования и готов сделать «все возможное, но не противоречащее законам», чтобы наш Хогвартс снова стал Хогвартсом, каким мы его помним. Рон присоединяется к нам позже, сначала переправляет Гойла в Нору, где о нем позаботятся. Он так усиленно старается не таращиться на Северуса, что это бросается в глаза. Северус бы ушел к себе в спальню, ему хочется, я чувствую, но Гермиона обращается и к нему тоже, зачитывая вслух возможные вопросы.
Мы все галдим, спорим, хрустим печеньем, а Северус тоскливо разглядывает столешницу, прямой и строгий. Он кажется здесь жутко неуместным, как рождественская елка посреди июля. Я наступаю ему на ногу под столом, чтобы поддержать, хотя, наверное, это не лучший способ.
Постепенно разговор соскальзывает совсем на другие темы, Джинни жалуется на тошноту, Гермиона — на начальника, и мне стыдно признаться, но я опять забыл, где она работает. Рон жалуется на Гойла.
— Мне рядом с ним жутко, он сверлит меня таким мрачным взглядом, как будто я его личный враг!
— Он и в школе к тебе особой любви не питал, — напоминаю я тактично, стараясь не причинять Рону душевных страданий. — До сих пор не понимаю, почему он тебе доверился.
— Вообще-то, я вытащил его на метле тогда, из горящей комнаты! — возмущается Рон. — Если уж после этого мне нельзя довериться, то тогда даже не знаю, кому вообще можно!
Рон хмурится, становится серьезным.
— Он так изменился, Гарри. Внешне, я имею в виду. Ты бы его даже не узнал.
Вот в это я легко могу поверить. Я помню, как долго сомневался, Северус передо мной или кто-то другой. Мне даже пришлось спросить у него. Я кошусь на Северуса и замечаю, как напряженно он смотрит на Рона. Верно, Гойл ведь был его учеником. Наверняка у него тысяча вопросов. Но ни один не звучит вслух. Наконец я неловко смеюсь.
— Ну, ты ведь его тоже не узнал. Под обороткой-то! Где он ее только раздобыл?
— А вот это самый шик, — фыркает Рон. — Сам приготовил. И угадай где?
URL
U-mail
Сообщество
Профиль
Поделиться
2012-09-26 в 20:41
fandom Harry Potter 2012
fandom Harry Potter 2012
— В туалете, ты уже тысячу раз рассказывал, — Гермиона закатывает глаза. — Почему бы не вернуться к вопросам? Завтра важный день, мы должны быть готовы на все сто процентов.
Гермиона мучает нас весь вечер, такая же беспощадная и упрямая, как и в школе, когда заставляла готовиться к экзаменам. Рон по-прежнему старается не смотреть на Северуса, а неловкость пытается залить кофе. За вечер он расходует всю мою большую банку дрянного кофейного порошка, то и дело заваривая всем кофе и подпихивая под нос или перебивая Гермиону бодрым: «Еще чашечку?» — эта фраза скоро уже заставляет всех вздрагивать, а под конец мы почти умоляем Рона: «Никакого кофе!»
Мерцает пыльная лампочка под абажуром, дымятся кружки, оглушительно тикают часы, а я мечтаю только об одном: чтобы все свалили и мы с Северусом остались одни.
Наконец Джинни заявляет, что ей пора домой. Она прощается со всеми, целует меня в макушку, подходит и обнимает Северуса, что нас всех вгоняет в полнейший ступор, потом уходит.
Северус спустя пару минут негромко извиняется и отправляется спать, видимо, не в силах пережить такое потрясение.
Мы с Роном и Гермионой сидим почти до рассвета. Вкус кофе уже неразличим, Рон жалуется, что у меня слишком мало еды в холодильнике — наверное, потому что он уже все съел. Гермиона говорит, серьезно глядя мне в глаза:
— Гарри, завтра они попытаются вас сломать. Прежде всего профессора Снейпа.
Я киваю, я знаю. Она что, думает, я не догадался?
— Что бы ни случилось, не сходи с ума, веди себя как взрослый человек, — наставляет Гермиона. — Возможно, это твой единственный шанс показать им, что ты — не орущий мальчишка, вчерашний выпускник, что ты серьезный противник. великий маг, смелый человек.
— Великий маг, скажешь тоже, — отмахиваюсь я. Уже забыл, когда в последний раз использовал что-нибудь кроме «Нокса» и «Аппарейта».
— Слушай, а что у вас со Снейпом? — Рон макает палец в сахарницу и облизывает. — Я в «Ведунье» читал, что вы…
— Рон! Хватит читать всякие глупости! «Ведунья» — это сплошные сплетни и домыслы, как будто ты не знаешь! — злится Гермиона. — Я вообще не хотела давать им информацию, знала, что все перевернут с ног на голову!
— Да ладно, какая разница, — пытаюсь я ее успокоить, но делаю только хуже.
— Огромная! Огромная, Гарри! Вы должны быть чистыми, вы должны быть идеальными, чтобы у нас получилось. Потому что вы теперь — символы сопротивления. Люди часто идут просто за ярким флагом, а не за какой-то определенной идеей, так что нам нужно, чтобы вас все любили и жалели.
— Расслабься, Гермиона, — я не хочу на нее злиться, но меня только что фактически обозвали грязным . — Я не хочу никуда вести людей, я хочу просто освободить Северуса.
— Ты никогда не хотел вести людей, но так уж происходило. И до сих пор происходит. Глупо не пользоваться этим.
— Почему бы тебе самой не попробовать? Сделаем из тебя флаг, будем пользоваться и посмотрим, как тебе это понравится!
— Я пытаюсь помочь! — она повышает голос, и я сердито шикаю на нее: Северус уже уснул, наверное.
— Гермиона, Гарри хотел сказать, что нам не нужно отвлекаться на разные глупые журналы, ведь всегда что-нибудь пошлое да напишут. Нам надо просто…
— У тебя вечно все просто.
— О, да не перебивай ты, женщина! — Рон жалеет о том, что сказал, еще до того, как заканчивает фразу. Я фыркаю, а Гермиона краснеет до кончиков ушей, глаза блестят от обиды.
— Знаешь что, мужчина… пока вы с Гарри прохлаждаетесь, я, между прочим, делаю всю основную работу, как обычно! И рискую своей карьерой! Гарри в любой момент может сбежать куда-нибудь на море, тебя всегда поддержит семья, а у меня нет ни счета в Гринготтсе, ни родни, и все равно я ввязалась во все это! И поэтому я не могу успокоиться и не могу заткнуться, а ты засунь свой шовинизм…
— Давай, скажи это! — сердито кричит он, шикать на него уже бесполезно.
— В свою ленивую веснушчатую задницу, — с достоинством договаривает Гермиона и кидает быстрый взгляд на дверь, будто ждет, что профессор Снейп сейчас ворвется на кухню и снимет с нее баллы за неподобающие выражения.
Но этого не происходит, только Рон ворчит:
— Тебе-то откуда знать, какая у меня задница!
Чайник закипает в сотый раз за вечер. Пока я наливаю всем чай, для разнообразия, Рон с Гермионой дуются друг на друга.
— Сейчас вернусь, — я оставляю их наедине.
Северус в моей спальне, читает в постели.
— Слушай, я знаю, что они пытаются нам помочь, но, может, выгонишь их уже? — вздыхает он, когда я падаю на соседнюю подушку.
— Ага, уже почти… — бормочу я, Северус наклоняется меня поцеловать. Я запутываюсь пальцами в его волосах. — Мы должны быть чистыми… — шепчу рассеянно.
— Тогда сделаем это в душе, — усмехается он, и я возвращаюсь на кухню полный решимости выставить эту парочку вон.
— …Да ладно тебе, ну сказанул, ну подумаешь! — слышу я жалобный голос Рона. — Ну, хватит уже, Гермиона! Улыбнись хоть разок! У тебя такие красивые зубы!..
Я уверен, что это не подействует, но, видимо, Рон все-таки знает ее лучше. Гермиона смягчается, больше того — она смущенно краснеет и опускает ресницы, так что я могу спокойно зайти в комнату.
— Просто я очень переживаю, понимаете вы это или нет? — говорит она грустно. Мы заверяем, что понимаем, очень даже. После этого они с Роном уходят через камин, тесно прижавшись друг к другу в искрах зеленого пламени. Я возвращаюсь к Северусу. Мы занимаемся долгим и вдумчивым сексом, а после просто лежим рядом в кровати, каждый наедине со своей бессонницей. Не знаю, о чем он думает, но вряд ли это что-то хорошее. Его пальцы в моей руке слегка подрагивают. Я хочу сказать, что завтра все будет прекрасно, но не люблю пустой болтовни.
На слушание мы прибываем с опозданием. Все из-за одежды. Я оставил рубашку, мантию и брюки на кровати в его спальне. Когда я зашел к нему, он все еще не был одет, сидел на кровати рядом с аккуратно разложенной одеждой.
— Зачем это? — спросил Северус.
— Ты не можешь пойти в домашней одежде.
Он поджал губы.
— Что не так? Что тебе не нравится? Нам уже пора идти!
— Ты мог бы дать мне свою мантию. Необязательно покупать.
— Моя тебе не подойдет.
— Ты ведь волшебник, Поттер. Есть такое заклинание, которое изменяет размеры.
— Что не так с этой мантией?
Он так и не ответил. Мне пришлось провозиться со своей старой официальной мантией, и то, что Северус наблюдал за моими неуклюжими пассами, ничуть не помогало. Мне стало неприятно, когда я увидел, как он смотрит на мою палочку.
— Скоро ты тоже сможешь колдовать.
— Поживем — увидим, — произнес он безразлично.
Он и теперь кажется слишком спокойным. Это я не могу устоять на месте, болтаюсь по коридору туда-сюда. Коридор смутно знакомый, но видел ли я его во сне на пятом курсе или был здесь по работе, точно не скажу. Вообще-то, в Министерстве все коридоры похожи.
Хотя мы и опаздываем, нас заставляют ждать. Мне кажется, это специально. Я везде вижу заговор. Северус не сказал ни слова с самого утра. Когда мы шли через холл Министерства, он не отставал ни на шаг и все время смотрел себе под ноги. Это я могу понять — вряд ли ему бы понравилась уродливая статуя или золоченые своды Министерства, а больше смотреть здесь не на что.
Наконец нас приглашают внутрь. Я мгновенно узнаю зал, и Северус, конечно, тоже. Он напрягается так сильно, что мне буквально приходится проталкивать его внутрь комнаты. Когда я кладу руку ему на спину, я чувствую, как тяжело он дышит под плотной тяжелой мантией.
С тех пор как я был здесь в последний раз, зал не изменился. Скамьи для присяжных и судей поднимаются вверх, как трибуны. Посреди зала стоит одинокий строгий стул, с подлокотников свисают цепи.
— Кто пойдет первым? — спрашивает меня усатый мужчина, похожий на дядю Вернона. Только дядя не улыбался так любезно. Прежде чем я успеваю ответить, Северус уже шагает к стулу. Мне предлагают присесть на место в первом ряду. Я оглядываюсь, разыскивая знакомые лица. Нам запретили приглашать каких-либо свидетелей или знакомых, потому что на слушании должен присутствовать только Верховный Совет. Я замечаю Шеклболта, он сидит далеко, в верхнем ряду, но когда я поворачиваюсь, он как раз на меня смотрит. Шеклболт подмигивает мне, и становится немного легче.
Я узнаю министра — сухопарый мужчина с голубыми глазами, я пару раз видел его фотографию в газете. Тут же и заместитель министра, а также мой бывший начальник из Отдела по Надзору за рабами. Еще несколько человек, должно быть, другие Большие Шишки, все как один важные на вид и бородатые. Кого я здесь не жду увидеть, так это журналистов, но вот они, занимают средний ряд. Ума не приложу, что они тут забыли. Я бы еще понял, если бы здесь была только «Новая газета», но я узнаю эмблемы «Пророка», «Магического Еженедельника», «Орфея» и «Лондон Мэджик» на круглых пропусках, прикрепленных к их мантиям. Каждый журналист уже вооружился пером или миниатюрной печатной машинкой, как в случае «Орфея».
— Приступим, пожалуй, — говорит тот же усатый мужчина, и я понимаю, что именно он будет голосом Верховного Совета. Я вижу, как Северус медленно опускается на стул, и тут же цепи, звеня, прижимают его руки к подлокотникам.
URL
U-mail
Сообщество
Профиль
Поделиться
2012-09-26 в 20:42
fandom Harry Potter 2012
fandom Harry Potter 2012
— Это обязательно? — спрашиваю я, но мне никто не отвечает. Усач говорит вступительную речь, представляет всех, кто участвует в процессе, объясняет цель встречи. Журналисты ловят каждое его слово, а я все пропускаю мимо ушей, хотя Гермиона велела мне быть внимательным. Я смотрю на Северуса и вспоминаю, как сунул нос в Мыслеслив Дамблдора. Удивительно знакомая картина: Северус застыл, скованный цепями, глядит перед собой отрешенным пустым взглядом. Я вспоминаю отвращение и страх, которые почувствовал много лет назад, увидев это воспоминание. Пытаюсь взглянуть на Северуса чужими глазами. Тощий, бледный, с резкими, злыми чертами лица и непроницаемыми черными глазами; впрочем, глаз почти не видно, потому что он наклонил голову, чтобы волосы упали на лицо. Длинные пальцы вцепились в подлокотники карикатурой на птичьи когти, и весь он карикатурный, слишком заметно напряжен. Я бы тоже был напряжен, конечно, но я с самого утра ногти грызу, а он до этого момента держался молодцом.
Я пытаюсь поймать его взгляд, чтобы хоть как-нибудь ободрить, но Северус ни на кого не смотрит, таращится в пустоту перед собой, и Мерлин его знает, что он там видит.
Наконец Усач перестает говорить и делает небольшую паузу, чтобы отпить глоток воды из стакана. После чего обращается ко мне, объясняет, что я должен делать.
— Северус Снейп, я приказываю тебе отвечать правдиво на все вопросы, которые тебе здесь зададут, — я говорю негромко, но эхо разносит мой голос по залу.
— Да, хозяин, — ровно отвечает Северус.
— А вам, мистер Поттер, придется выпить Веритасерум, когда настанет ваша очередь занять кресло, — предупреждает Усач, и я киваю.
А потом начинаются вопросы. Они звучат коротко, ответы — еще короче, и кажется, ответы всем известны заранее, и кажется, все это — настолько глупая, никому не интересная формальность, что я расслабляюсь. Спрашивают, почему Северуса не оставили в работном лагере, сколько лет он пробыл рабом, какие у Северуса обязанности по дому, спрашивают, сколько у Северуса всего было хозяев.
— Шестеро.
Усач в первый раз запинается, шелестит бумажками.
— По нашим данным — семеро, — говорит он, и Северус хмурится.
— Я не посчитал Поттера.
Я слышу шепотки за спиной, но не обращаю на это внимания. Допрос продолжается.
— В Хогвартсе вы учились на факультете Слизерин?
— Да.
— После окончания школы вы стали Пожирателем Смерти?
— Да.
— А позднее вы работали шпионом для Ордена Феникса?
— Да.
Небольшая заминка. Усач поворачивается и глядит на задние ряды, прежде чем спросить:
— Вы владели искусством окклюменции и легилименции?
— Да.
— Правда ли, что эти искусства помогали вам обманывать Волдеморта?
— Да.
— Он не сомневался в вашей верности?
— Он пытался меня убить.
— Конечно, но это случилось во время Финальной битвы. До этого он когда-нибудь сомневался в вашей верности?
— Я не знаю.
— Правда ли, что искусство окклюменции, — Усач зачитывает с бумажки, — «…предполагает умение запирать правду в дальнем уголке сознания, блокировать ее от самого себя, чтобы не выдать даже под воздействием легилименции или Веритасерума?»
— Это так.
— Если бы вас не ограничивала магическая связь, вы могли бы обмануть своего хозяина?
— Да.
— Как вы считаете, можно ли с помощью окклюменции обойти магическую связь?
— Я не знаю. Я никогда не пробовал.
— Что ж, если это ложь, то мы никогда не узнаем, верно? — хмыкает кто-то с заднего ряда.
Усач прокашливается, кинув за плечо укоризненный взгляд.
— Правда ли, что вы обучали мистера Поттера искусству окклюменции?
— Да. Но безрезультатно.
— То есть мистер Поттер не сможет защитить свой разум от вашего вмешательства?
— Я не могу колдовать, — напоминает Северус насмешливо. Он чуть разводит ноги, пытаясь усесться на стуле удобней. Я уверен, все эти журналисты жалеют, что нельзя проносить в зал суда камеры.
— Вы могли бы обмануть ради того, чтобы получить свободу?
— Да, — без доли сомнения.
— Если бы магическая связь не ограничивала вас, вы бы обманули мистера Поттера, чтобы получить свободу?
— Не знаю, как обман помог бы мне получить свободу, — Северус чуть поводит плечами, пытаясь сесть прямо, цепи громко звякают, заставляя его поморщиться.
— Отвечайте на вопрос.
— Да. Я бы сделал это, если бы потребовалось.
Ну, тут никаких сюрпризов, верно? Я растягиваю губы в улыбке, чтобы показать Северусу: все в порядке. Но он не смотрит в мою сторону. Он сверлит взглядом Усача.
— А вы могли бы убить ради свободы? — медленно спрашивает тот. Пауза совсем небольшая.
— Да.
Я слышу, как чье-то перо царапает пергамент.
— Вы когда-нибудь убивали человека?
— Да.
— Это вы убили Альбуса Дамблдора?
— Да.
— Он сделал это, потому что Дамблдор приказал ему! — говорю я громко, и Усач поворачивается ко мне с улыбкой.
— Мистер Поттер, ваша очередь говорить скоро настанет. И потом, насколько мне известно, Северус Снейп в те времена еще не был рабом, — он многозначительно поднимает брови, а я сжимаю пальцы в кулаки. Не сорваться. Не грубить. Это не поможет.
— Вы задаете только те вопросы, которые вам удобны! — говорю я очень спокойно.
— Список вопросов составлен и утвержден Верховным Советом, наша цель — выяснить, не является ли Северус Снейп опасным для того, чтобы получить освобождение. Вы можете подать жалобу на проведение процедуры слушания в Отдел по Жалобам, это на втором этаже, мистер Поттер. А сейчас почему бы нам не продолжить?
Я оглядываюсь и впиваюсь взглядом в Шеклболта. Он должен был узнать вопросы заранее. Предупредить меня. Хоть как-то помочь. Он крутит широкий золотой перстень вокруг большого пальца и хмурится, на меня не смотрит. На меня вообще никто не смотрит, только журналист из «Орфея» поверх своей печатной машинки.
— Мистер Снейп, вы владели темной магией?
— Да.
— Вы использовали Непростительные заклятья?
— Да, во время войны.
— Вы создавали яды для Волдеморта?
— Да, но я также создавал лекарства для Ордена…
— Отвечайте на четко поставленный вопрос.
— Да. Да, я создавал яды.
— В случае если вам вернут магию, вы сможете готовить сложные яды, например Зелье Долгой Смерти?
— Могу, но не стану.
— Вы способны приготовить яд «Белла Морте»?
— Да.
— Зелье Кошмаров Наяву?
— Да.
— Зелье Мгновенного Распада?
— Да.
Вздох восхищения и ужаса за моей спиной.
— Да он с антипохмельным едва справляется! — выкрикиваю я с места. Северус стискивает челюсти. Не время переживать о его самолюбии.
— Значит ли это, что мистер Поттер позволяет вам работать с зельями?
— Да, под его контролем.
— Мистер Поттер позволяет вам читать книги Второго Уровня?
— Я не знаю, что это за уровень.
— Книги, где описываются магические ритуалы и боевые заклинания, книги, касающиеся работы Министерства, книги, включающие в себя рецепты высших зелий.
— Только книги, относящиеся к моей проблеме.
— К вашей проблеме? — поднимает брови Усач. Северус копирует его гримасу, поднимая брови и деликатно напоминая:
— Рабство. Я считаю это проблемой, а вы?
Смешки с репортерского ряда. Северус криво усмехается, я показываю два больших пальца, но он по-прежнему глядит в другую сторону.
— Мистер Поттер когда-нибудь наказывал вас? — голос Усача звучит жестко.
— Нет.
— В доме у мистера Поттера вы совершали что-либо, заслуживающее наказания?
— Да.
— У нас на это разные взгляды, — встреваю я, и Усачу приходится пригрозить, что меня выведут из зала. Северус кидает быстрый предостерегающий взгляд в мою сторону, вцепляется в подлокотники сильнее. Я сжимаю губы, провожу пальцем, будто застегивая молнию и выкидываю воображаемый ключ.
— Став рабом, вы пытались совершить побег?
— Нет.
— Вы когда-либо помогали другим рабам?
— Нет.
— А у вас просили помощи?
— Да, — едва слышно.
Я понимаю, в чем тут дело. Записи Северуса, записи, предназначавшиеся только мне, им здорово помогли. Они знают точно, что спрашивать.
— Вы знаете, что некоторые ваши бывшие ученики сейчас являются рабами?
— Да.
— Вы когда-нибудь пытались их разыскать?
— Нет.
— Вы попытаетесь разыскать их, если окажетесь свободным?
Долгое молчание. Северус опускает взгляд. В тишине оглушительным кажется щелчок печатной машинки, в которую вставили новый лист.
— Нет.
Я вспоминаю слова Гермионы про символ и флаг. Теперь я понимаю, почему они пригласили прессу.
— Вы собираетесь каким-либо образом способствовать освобождению других рабов, если окажетесь свободным?
— Нет.
— Вы собираетесь как-либо мстить своим бывшим хозяевам, если окажетесь свободным?
— Нет, — с отвращением.
— Мистер Поттер обсуждал с вами планы на случай вашего освобождения?
— Да, мы говорили об этом.
— Правда ли, что мистер Поттер собирается организовать восстание оборотней и великанов?
Я открываю рот от удивления. Оглядываюсь. Шеклболт уставился на меня, министр уставился на меня, все эти щекастые маги в пурпурных мантиях уставились на меня.
— Мне ничего об этом неизвестно.
Спокойный голос Северуса заставляет меня повернуться и взглянуть на него.
— Есть ли у мистера Поттера друзья или знакомые среди оборотней? Среди великанов?
— Не знаю. — Северус морщится, дергает рукой. — Возможно. — Он морщится сильней, напрягается всем телом. — Полувеликан. Рубеус Хагрид, — тяжело выдыхает и закрывает глаза. Усач мрачно кивает.
— Имеет ли мистер Поттер какое-либо отношение к преступной группировке «Свободные люди», устроившей беспорядки в Брайтоне и Девоне? — голос его звучит торжественно. Я вообще ничего не понимаю.
— Мне ничего об этом неизвестно, — повторяет Северус.
— Вы не обсуждаете с мистером Поттером политику Министерства?
— Нет.
— Вам известно, что мистер Поттер неоднократно давал интервью и связывался с газетами, предоставляя им информацию о «вашей истории»?
— Я сам участвовал в одном интервью.
— Вы давали на это согласие?
— Я делал это ради себя.
— Мистер Поттер спрашивал у вас, согласны ли вы?
URL
U-mail
Сообщество
Профиль
Поделиться
2012-09-26 в 20:43
fandom Harry Potter 2012
fandom Harry Potter 2012
— Нет, — он кривится. Поверить не могу! Я был уверен, что спросил! Может, не прямым текстом, но ведь понятно, что это было необходимо! И Северус согласился.
— Вы просили мистера Поттера освободить вас с помощью ритуала?
— Нет.
— Вы знали что-либо о ритуале до встречи с мистером Поттером?
— Нет.
— Мистер Поттер объяснил вам, что в большинстве случаев проведения этого ритуала раб погибал?
— Да.
— Мистер Поттер спрашивал у вас, хотите ли вы принять участие в этом ритуале?
— Нет.
С ума сойти.
— Но я хочу этого. Я полностью поддерживаю все решения Гарри Поттера, — говорит Северус, впервые повернувшись ко мне. Я слабо улыбаюсь ему. Я в ауте.
— Вы собираетесь поддерживать отношения с мистером Поттером, если окажетесь свободным?
— Это мне и самому интересно, — снова взгляд в сторону, насмешливый тон. Он забавляется, дразнит Усача, а тот потрясающе невозмутим.
— Вы когда-нибудь пытались нарушить приказ хозяина?
— Да.
— Вы когда-нибудь пытались солгать хозяину?
— Да.
— Вы когда-нибудь пытались причинить вред хозяину?
— Да.
— Вы когда-нибудь пытались убить хозяина?
— Да.
Пауза. Кажется, пахнет сигаретами. Но это невозможно. Здесь никто не курит.
— Вы когда-нибудь хотели убить Гарри Поттера?
В просторном зале голос звучит глухо, или это у меня уши закладывает.
— Да.
Я закрываю глаза и не открываю их, услышав следующий вопрос:
— Между вами и мистером Поттером есть сексуальные отношения?
— Да.
— Между вами и кем-либо из ваших бывших хозяев были сексуальные отношения?
— Да. Но я бы не назвал это отношениями, — хрипло.
— Предыдущие шесть хозяев отказались от вас?
— Да.
— Какие у них были на это причины?
— Самые разные.
— Перечислите их.
— Я не могу этого сделать.
— Вы отказываетесь отвечать на вопрос?
— Да.
— Мистер Поттер. — Я вздрагиваю и открываю глаза. Усач глядит на меня встревоженно. — Ваш раб нарушает приказ, но магическая связь его не наказывает!..
— Он не нарушает приказ. Приказ был — отвечать честно на вопросы. Он вам честно ответил, что не может.
Смешки за спиной.
Усач поворачивается к зрителям.
— Тогда почему бы нам не спросить у бывших хозяев мистера Снейпа?
15
Это полное поражение, и я удивляюсь, как легко было все разрушить, все потопить. Вызывают по одному, я почти не слушаю, я совсем не смотрю, временно не существую. Они говорят обо мне, их спрашивают обо мне, а меня здесь нет.
Гарри обжигает взглядом, как глину, делает жестче и уязвимей, нет никакой возможности попросить его не смотреть, не получается игнорировать, когда он резко вздыхает, и вздрагивает, и подается вперед, вытаращив свои зеленые глазища за очками — что ему здесь видно, в полумраке, с его близорукостью? Я как на ладони в пятне света, прикован цепями, снова, снова. Все на меня смотрят, я смотрю только на усы, светлые пышные усы с капелькой воды на кончике — от последнего глотка из прозрачного стакана.
Они говорят обо мне, мои хозяева. Они стоят рядом со мной, мои хозяева. Надо только повернуть голову, и они все выйдут ко мне, прямиком из моих снов, где снова и снова глядят из толпы, пока я иду по помосту свои девять шагов. Мой первый хозяин рассказывает, как я проверял границы терпимости моих магических уз. Он говорит, я пытался отравить его ребенка. Неправда, я пытался отравить его. Отравиться сам, на худой конец. Что угодно.
Гарри безнадежен. Скрипит зубами, нервно оглядывается, смотрит на меня, смотрит, и под его взглядом невозможно держаться так же нагло и бесстрашно, невозможно изображать скуку и равнодушие. Всякий раз, когда он сжимает кулаки, я аккуратно выпрямляю пальцы, кладу их на подлокотники. Я на виду, я не должен показывать слабость, нельзя трястись, нельзя горбиться, нельзя держаться за подлокотники, за чей-то взгляд, нельзя держаться вовсе. Когда Гарри сжимает пальцы, показывая «камень», я выбираю «бумагу», я побеждаю его снова и снова.
Их вызывают по одному; это ошеломляет — забытые запахи, забытые голоса; мне казалось, они врежутся в память так же, как шрамы врезались в кожу, но я ошибся. Я не слушаю их. Я был грубым, непослушным, неповоротливым, жестоким, у меня недобрый взгляд — конечно, ведь я не желал им добра. Я приносил несчастья, эти слова принадлежат женщине из семьи моего четвертого хозяина, она говорила: «Никогда не смотри на меня», она говорила: «Даже не думай обо мне», она была моей белой обезьяной; боль от нарушенного приказа была похожа на зубную.
Мне не стыдно, хотя я понимаю, что должен просить прощения, оправдываться, должен опровергать — перед всей этой праздной публикой, перед журналистами, перед магами и прежде всего перед Поттером. Но мне не за что извиняться, нечего опровергать. Он скажет, нас пытались сломать. Он скажет, это было подло. Он будет обманывать себя самого, мне даже не требуется этого делать, меня насмешил этот вопрос — стал бы я лгать ему.
Лгал. Предавал. Убивал. Желал убить. Желал солгать. Желал предать. Не сделал ничего для других. Все это — правда, в сухом остатке, и неужели я заслуживаю свободы?
Неужели ее нужно заслуживать?
Мой третий хозяин не является на слушание, его больше нет, его убили «Свободные люди», убит в своем доме, на двери осталась наклейка: «Свобода для Северуса». Он был не хуже других, не лучше, но и не хуже. Гарри запускает руку в волосы, я качаю головой; невиновен, но кому какое дело? Мне уже давно вынесли вердикт, в ту самую секунду, когда прозвучал правильный вопрос — хотел ли я убить Гарри Поттера, и я неправильно ответил. Теперь только свободное падение. Я не знаю, что будет, когда мы вернемся домой, я не знаю, посмотрю ли когда-либо Гарри в глаза, я хочу, чтобы он зажмурился.
Моя коробка с запретными мыслями разломана в щепки. Мой личный ящик Пандоры.
Дома, когда Гарри где-то шатается, время тянется по странице в час, а сейчас неумолимо заканчивается. Сердце пытается пробиться наружу, расплющиться о метку, и очень глупо сейчас падать с сердечным приступом, после всего-то. Перед всеми-то. Надо просто сидеть и не вести обратный отсчет, от первого к шестому, от первого к первому, кто зашел так далеко.
Это было одним из наказаний. Теперь уже не вспомню за что. Кажется, за что-то значительное, но у значительного столько оттенков. Самой противной была очевидность. Я думал только о том, почему не понял сразу. Наказание — просто повод. Я должен был понять. Должен был разгадать его, увидеть, что он хочет, что он собирается со мной… я должен был… так очевидно.
Одинокий мужчина. Почти не требовалось работать по дому. Стирать и готовить, больше ничего. Не выпускал на улицу. Не позволял подходить к окнам. Стричь волосы. Смотрел. Долго смотрел, прежде чем перейти к действиям. Сказал, я сам виноват. Сказал, я сделал это с ним. Заставил его. Вынудил. Чтобы поставить меня на место. Он поставил меня на колени. Он снял штаны. Когда он повернулся, чтобы сложить их на кресле, я глядел на его бледные ноги и думал, что мог бы попытаться сбежать. Меня тошнило от мысли о боли. Хотелось лечь и закрыть глаза, чтобы все прошло мимо. Он сказал, если я сделаю все как надо, он больше меня не тронет.
Солгал, конечно.
Когда он встает рядом с креслом, я поворачиваюсь и гляжу на него. Он смотрит только на мага, задающего вопросы. Смотрит внимательно и слушает тоже внимательно. Отвечает вежливо. Руки по швам. Пальцы расслаблены.
Он пытался пропихнуть их глубже, когда меня вырвало.
— Почему вы разорвали контракт к этим рабом?
— Он меня ненавидел.
— За что он вас ненавидел?
— Я не знаю.
— Он пытался причинить вам вред?
— Он пытался задушить меня.
— После этого вы разорвали контракт?
— Нет, я дал ему еще один шанс.
Еще один шанс. Альбус говорил, что не бывает последних шансов. Что пока еще жив, надо продолжать, надо пытаться… иногда я думал об Альбусе. Просил его прийти. Когда бредил. Все время забывал, что он мертв. Что никто не придет. Никто не придет и никто не услышит, так говорил мой шестой хозяин. А к окнам я не подходил.
— И что же произошло?
Это естественные потребности, говорил он. Ты же кормишь меня. Моешь за мной посуду. Это несложно.
— Он пугал меня.
— Каким образом?
— Он притворялся сумасшедшим.
Это было несложно. Плохо, но совсем несложно. Тут он не солгал.
— Хватит.
— Как именно проявлялось его сумасшествие?
— Он падал на пол, бился, корчился, но ему не было больно. Он шумел, говорил с кем-то невидимым, и еще…
«Никто не узнает. Никто никогда не узнает. Если ты промолчишь, то и я промолчу».
— Хватит!
— Нет, это вам «хватит», мистер Поттер! Если вы сейчас же не прекратите перебивать…
— О, да пошел ты.
«Если ты сделаешь все правильно, я к тебе больше не прикоснусь. Ну, перестань, не так уж тебе противно. На самом деле тебе это нравится».
— Держись.
«Если будешь молчать…»
— Держись. Дыши. Дыши.
Открываю глаза, чтобы увидеть рядом с собой Гарри. Так близко. Кто разрешил ему встать? Все закончилось? Нет. Шум за его плечом. Маги за его плечом, ползала, я вижу только половину, остальное закрыто его лицом. Он что-то говорит. Он поднимает палочку; шум, крики.
— Не надо! — справа. Мой шестой хозяин пятится, выставив руки. Гарри направляет палочку на меня. Цепи падают на пол. Мои руки свободны. Кто-то поджег «бумагу», потому что мои руки горят. Мои ладони горят, когда я прижимаю их к груди. Держаться. Дышать. Дышать. Так хочет Поттер.
— Мистер Поттер!
Не оглядывайся. Не бросай меня.
— Да пошли вы все!
— Отлично, Поттер. Мы произвели отличное впечатление, ты да я.
Он смеется, я ухмыляюсь. Постепенно гаснет боль в груди.
— Потерпи немного. Сейчас мы уберемся отсюда.
— Мистер Поттер, вы еще не ответили на вопросы!..
Снова отворачивается. Я вижу его, пронизанного светом — лампы направлены так, чтобы светить прямо в лицо, но Гарри заслоняет меня, свет обливает его силуэт по контуру. Это так красиво, что я почти пропускаю его гневную отповедь.
URL
U-mail
Сообщество
Профиль
Поделиться
2012-09-26 в 20:44
fandom Harry Potter 2012
fandom Harry Potter 2012
— Вам не нужны мои ответы, так почему бы вам не справиться без меня? Или давайте, я сразу на все отвечу. Да, я убивал. Только однажды. Вы его знаете, он тут недавно собирался мир захватить, так вот я убил его. И да, я лгал — мне даже вырезали на руке, кровавым пером, такая крутая штука… «Я не должен лгать». Не должен, но все равно лгу иногда, я же человек. Да, у меня есть друзья среди великанов, и у меня был друг среди оборотней, вы, может, его знаете — Ремус Люпин, герой войны. И да, я считаю гадким, что людей продают в рабство, ссылают в поселения, «позволяют» покинуть страну… и я считаю глупым, что Хогвартс охраняют лучше, чем Азкабан. И да, мне не нравится, когда мои письма читают, когда в мой дом вламываются, когда моим близким причиняют боль.
Он умолкает на секунду, и я пытаюсь разглядеть лица присутствующих, чтобы понять, выпустят ли нас отсюда. Гарри вдруг добавляет вполголоса:
— И да, я его люблю, но вас это на хрен не касается.
Он тяжело дышит, весь дрожит от злости и напряжения, его руки неловко обхватывают меня, я почти висну на нем, пытаясь восстановить равновесие и самообладание. Но его слова навсегда лишили меня равновесия, что же касается обладания, то сейчас я уже ни в чем не уверен.
Когда он тащит меня к выходу, гробовая тишина нарушается резким звуком, и мы оба вздрагиваем, прежде чем понимаем, что это.
Пухленький низкий маг, отставив в сторону свою печатную машинку, хлопает в ладоши. Через секунду ему вторит сидящая рядом девушка, а после аплодирует уже весь журналистский ряд. Мы с Гарри переглядываемся, он широко распахивает глаза и сжимает губы, уголки чуть подрагивают, не то от адреналина, не то от смеха. Аплодисменты звучат в просторном зале гулко и торжественно, зрители довольны представлением. Мы, в своем пятне света, не кланяемся только потому, что вынуждены держаться друг за друга.
Прежде чем Гарри выводит меня наружу, я замечаю, как министр хлопает несколько раз, пристально глядя ему в лицо.
Оказавшись дома, я иду в свою комнату, закрываю дверь прежде, чем Гарри последует за мной. Ложусь на кровать и засыпаю, стараюсь проспать как можно дольше, растягиваю сон, кутаюсь в него, не хочу просыпаться. Вечером открываю глаза и лежу в темноте, слушая, как на кухне приглушенно и взволнованно звучат голоса. Гарри, кажется, оправдывается. Это он зря: его импровизация была на высоте, никаких косноязычных «э-э-э», просто чудеса. Я слышу, как кто-то смеется, как кто-то говорит: «тш-ш-ш, он спит», я слышу: «Свободные люди», и заставляю себя закрыть глаза. Этого мне знать не нужно.
В следующий раз я просыпаюсь, когда в комнате уже совсем светло. Время потеряло свое значение, часы в гостиной запутались и умолкли, золотой свет заливает простыни. Гарри спит рядом, съехав головой с подушки и приоткрыв рот. Я смотрю на него и не думаю ни о чем.
Ритуал назначают на конец месяца. Мы оба понимаем, что нам надо тренироваться, но проблема в том, что никому не известно, какие именно испытания придется пройти. Гарри пересказывает историю из дневника, который он читал в Хогвартсе. Ничего конкретного, но упоминалось про опасности и бои, в которых хозяину приходилось защищать Аурелию. Я не хочу, чтобы Поттер меня защищал. Жаль, что я никогда не был силен в драке, а силой интеллекта врага не победишь. Гарри вспоминает боевые заклинания, я пытаюсь придумать, как протащить оружие в магический круг. Еще мы оба, не сговариваясь, приходим к мысли, что пора заняться бегом. Утром Поттера не добудишься, зато после заката мы аппарируем к морю и бегаем по пляжу, пока кто-нибудь из нас не выдыхается и не падает на песок. Чаще это Гарри. Мне нравится бежать. Я каждый раз бегу так, будто от этого зависит моя жизнь, и временами мне удается обогнать собственные мысли. Они остаются позади, во взрыхленном песке, в следах, оставленных моими ногами.
Мы не обсуждаем ничего из того, что говорилось на слушании. Только один раз Гарри говорит, что был бы не против возобновить уроки окклюменции.
— Если бы меня допрашивали под Веритасерумом, это был бы конец. Я бы сдал всех, понимаешь? Мне нужно научиться этим трюкам.
— Трюки в цирке, а это тонкое искусство.
— Да-да, и никаких глупых размахиваний палочками.
Мы действительно обходимся без магии. Я начинаю с основ. Учу Гарри контролировать дыхание. Он ложится на спину, я кладу руку ему на грудь, дирижирую его вдохами и выдохами. Все было бы идеально, если бы Гарри не засыпал каждый раз.
Шутки на тему «наша новая знаменитость» надоедают мне к середине месяца. Приходят письма, вот в чем дело. Письма, адресованные мне. Я забыл, когда мне в последний раз приходили письма… Пишут незнакомые люди. Желают мне удачи. Говорят, что они со мной. Это нелепо. Со мной Гарри, а не эти безликие по ту сторону пергамента. Но даже такая дешевая доброта изумляет, настораживает. Сбивает с толку. Конверты вскрыты, сургучные печати сломаны, Министерство, конечно, пропускает не все письма, но я думаю, Гарри даже пропущенные отсеивает, прежде чем передать мне. Не показывает те, в которых меня называют убийцей и подстилкой.
В один вечер я пытаюсь готовить спагетти, а Гарри мне мешает. Лезет под руку, тянется за стаканами, щупает задницу под предлогом тесноты. В конце концов я разбиваю бокал для вина и накидываюсь на Гарри за то, что тот путается под ногами. Слово за слово, и мы ссоримся, Поттер, как полный псих, опрокидывает банку с томатным соусом, я на нее наступаю, поскальзываюсь и чуть не ломаю себе шею, называю Поттера слабоумным, он кидается в меня сыром, это безумие продолжается до тех пор, пока я не замираю.
— Что это я делаю? — спрашиваю я у Гарри, и тот пожимает плечами.
— Орешь на меня, как обычно.
— Как обычно???
Он смеется, удивительный человек, гаснет так же быстро, как и вспыхивает.
— За этот месяц ты назвал меня психом, сопляком, полудурком — не знал, что есть такое слово, — и ходячей бесполезностью. Это не считая классического «идиота», но я его давно уже не считаю, потому что со счета сбился. Ты орал на меня кучу раз и как-то замахнулся кухонным полотенцем. А еще… — он поворачивается, приспускает штаны под моим удивленным взглядом, и я пару минут таращусь на его подтянутую задницу, прежде чем замечаю маленькие красные отметины. Кажется, от моих ногтей. — Не думаю, что магическая связь расценила это как причинение вреда. Я даже сначала не заметил, а потом в душе защипало. Надеюсь, ты не заразил меня своим бешенством, — он фыркает, а потом замолкает, когда я подхожу и прижимаюсь к его оголенному заду. Я кладу руку ему на живот, утыкаюсь губами в лохматый затылок, согнувшись вопросительным знаком. Гарри — мой восклицательный знак — говорит довольно спокойно:
— Ты давно уже свободен, Северус. Остались только формальности.
Мы занимаемся сексом на кухонном столе, причем Гарри вляпывается в размазанную по столу томатную пасту, а я наступаю на сыр. Он кричит и стонет мне в ухо, когда в гостиной оживает камин, и теперь-то уж точно мисс Грейнджер мы не кажемся чистыми. Я слизываю брызги томатной пасты с его ладони, он слизывает мою сперму с другой своей ладони, и говорит, что перед Гермионой придется извиниться, а я говорю: к черту Гермиону, и мы оба знаем, что я прав.
Они появляются все чаще, и я привыкаю к их присутствию в нашем доме. Порой мне кажется, я нахожусь в гриффиндорской гостиной — мистер Уизли, мисс Грейнджер и миссис Льюис горячо обсуждают что-нибудь, рассевшись кто в кресле, кто на диване, кто прямо на ковре. Они горячо обсуждают все что угодно, начиная от революции и заканчивая выбором имени для будущего ребенка миссис Льюис. Пару раз приходит близнец Уизли, мысленно я называю его «полмигрени», потому что вместе они были полноценной головной болью. Однажды Рон Уизли приводит с собой незнакомца, и да, мне действительно сложно узнать в этом жестком, квадратном, похожем на булыжник мужчине своего бывшего ученика, круглощекого Гойла. В нем удивительным образом сочетается громоздкость и худоба, в глазах бесконечная злоба, направленная порой внутрь себя, порой — во внешний мир. Когда мы остаемся с ним наедине на тесной кухне, он поднимает голову и долго смотрит на меня, не произнося ни слова. Я замираю, принимая удар его взгляда. Я не собираюсь чувствовать вину: он больше не мой ученик, я не обязан был думать о нем, не обязан был его спасать. Нет никого на этом свете, кто обязан беспокоиться о Грегори Гойле, и для него это, конечно, было болезненным осознанием. Полагаю, оно пришло к нему на третий или четвертый месяц в работном лагере, как и на меня рухнуло спустя пару месяцев рабства. Я не знаю, какие условия теперь в Азкабане, и не желаю знать этого, как Грегори нет дела до моих кошмаров и воспоминаний. В какой-то момент на кухне появляется Гарри, он настороженно переводит взгляд с меня на Гойла, спрашивает напряженно:
— Все хорошо?
Я киваю, не глядя, и Гойл криво улыбается. Гарри уходит, и я хочу выйти вслед за ним, но меня удерживает оклик:
— Профессор!
URL
U-mail
Сообщество
Профиль
Поделиться
2012-09-26 в 20:45
fandom Harry Potter 2012
fandom Harry Potter 2012
Я разворачиваюсь одним резким движением, готовый отомстить за это подлое «профессор»; с тем же успехом он мог ткнуть меня носом в свои обвинения, я собираюсь поставить его на место, а потом чувствую резкую боль под ребрами, когда Гойл обхватывает меня руками и прижимается лбом к моему плечу. У него медвежьи объятья, жесткий лоб, от него пахнет потом и пригоревшим тестом — неужели Молли Уизли пыталась учить его готовить? Я гляжу сверху вниз на его бритую макушку, между коротких волос виднеется бледная кожа с красной россыпью, кожная болезнь, я заметил это и на запястьях; надо будет велеть Гарри приготовить мазь, она не слишком сложная, мы справимся. Гойл все не разжимает руки, и это становится неловким, я хочу сказать абсурдное поттеровское «все хорошо», но для нас с Гойлом это неприменимо, так что я говорю правду:
— Все закончилось. Это закончилось, Грегори.
И он мычит мне в плечо:
— Да.
Потом он рассказывает мне о других. Флинту отбило руку каменной плитой, и тогда его сделали рабом, до этого он два месяца наводил порядок среди «наших» — Гойл говорит «наших», словно на кухне у нас клуб слизеринцев-отщепенцев, слизеринская гостиная. Он говорит, что Паркинсон умерла от болезни, а Миллисент — это он произносит с нелепой нежностью — работала наравне с мужчинами, и до сих пор работает, наверное. «Она нам разрешала, — говорит Гойл, — некоторым…» — и это больше, чем я хочу знать.
Я не хочу знать вообще, мне хочется заткнуть уши, когда он перечисляет фамилии, когда он перечисляет «наших», но я терплю это, кивая, а потом Уизли приходит и прекращает пытку. Они уходят, Уизли на шаг позади Гойла, я вижу, как рыжий поднимает руку, будто хочет положить ему на плечо или спину, но Гойл прибавляет шагу.
Они — они все — приходят постоянно, и наступает день, когда я привыкаю к их присутствию; а потом наступает другой день, когда я рад им, потому что шум, суета, споры и бесчисленные чашки кофе разбавляют невыносимое ожидание. В один из дней приходит Лонгботтом, к этому я не готов, я вообще редко к чему-то готов, что раздражает. Лонгботтом ведет себя точь-в-точь как Рональд Уизли, до того как обнаглел. Прячет глаза, смущенно улыбается и изо всех сил не глядит в мою сторону. Сжалившись над ним — и над Гарри, который переживает за меня, — я исполняю перформанс по заявкам. Насмешливый голос, едкие реплики, поза, взгляд, грубость — полный комплект. Лонгботтом приходит в себя, неизменно зовет меня профессором и показательно меня побаивается. Я рад, что он поддержал мою игру.
Однажды я подслушиваю, как Грейнджер и Льюис нападают на Гарри с двух сторон.
— Не решай за него!
— Он не твоя вещь!
— Никто и не собирается его использовать, чего ты?
— Это нужно для общей пользы!
— Мы должны хотя бы попытаться!
Я вхожу в комнату, и они умолкают. Гарри резко поворачивается ко мне:
— Я тебе запрещаю!..
В животе неприятно сжимается, но у меня выходит насмешливо поднять брови и уточнить:
— Да-а? И что именно?
Гарри глядит на меня, покраснев и сжав зубы, потом сдается.
— Ничего, — отворачивается, уходит.
— Профессор Снейп, — начинает Грейнджер, но Льюис касается ее руки.
— Давай лучше я.
Грейнджер кивает с облегчением и уходит успокаивать Поттера, а Льюис улыбается мне. Так улыбаются медсестры, наверное. Она открывает рот, собирается что-то сказать, но потом передумывает. Протягивает мне стопку разрозненных листов.
— Вот, посмотрите.
Я послушно утыкаюсь взглядом в страницы. Перескакиваю строчки, пропускаю предложения, кажется, где-то я это уже читал. В первую секунду мне кажется, что это мои записи, и кровь ударяет в лицо, но нет — чужие.
«И я очень хотел подняться, но никак не получалось, а потом я услышал, как кто-то надо мной сказал: »Мам», и женский голос ответил: «Он пьяный, не трогай», а я никогда не пью. Было очень противно, потому что я никогда не пью, и они ушли, а я остался лежать. А потом пришел мой хозяин и сказал, чтобы я шел домой немедленно. И я как-то поднялся. Дома он дал мне еды, я думал, сойду с ума, это было так вкусно, что я чуть не подавился, а ночью меня вырвало».
«У него уже был другой раб. Я был новым, и ко мне он был добрым, а ко второму — нет. Один раз мы работали в саду, и я упал на клумбу, испортил ее. Пришел хозяин и спросил, кто из нас. Мы оба молчали, тогда он стал бить того, другого раба. Бил очень долго, потому что не магией. Я хотел, чтобы это прекратилось. Я ничего не сказал. Хозяин потом подошел ко мне, и я побежал, я думал, он со мной сделает то же самое. А он засмеялся и сказал, чтобы я не трусил. Чтобы пошел в дом и принес бинты. И я принес».
«Две девочки, одна постарше, уже почти девушка. Она все пыталась со мной подружиться, но маленькая мне нравилась больше, она была смешная, без молочных зубов. Старшая училась в Хогвартсе, и я про него расспрашивала, мне было интересно. Меня осенью продали другому хозяину, старшая как раз уехала в школу, а младшая махала мне из окна и говорила, чтоб я скорее возвращалась. Ей жена хозяина сказала, что я тоже еду в Хогвартс. Я бы хотела».
«Мама продала рояль, чтобы меня купить. Когда мы перенеслись домой, она пошутила: “Ну, теперь ты, по крайней мере, будешь меня слушаться”».
— Это воспоминания, — говорит миссис Льюис, глядя на меня с каким-то жалобным выражением лица. — Кто-то хочет остаться анонимным, а другие разрешают использовать их прежние имена. Мы еще не решили, будет это отдельная книга или глава, потому что у нас есть еще письма от некоторых оборотней из поселения, и Хагрид прислал рисунки Грохха, там почти ничего не разобрать, но очень мило. Грохх, кажется, запомнил Гермиону, она ему пела пару раз. И еще Гойл кое-что обещал рассказать под запись, хотя сначала он Рона послал далеко и надолго, но ему, наверное, самому захотелось рассказать. Я подумала, если бы вы…
— Я уже давал интервью. Что я еще могу рассказать? — листки мешаются в руках, и я возвращаю их миссис Льюис.
— Многое. Что-то одно. Как вы сами решите. Любое воспоминание. И факты совсем не важны, вы в интервью о фактах говорили, а здесь пишут о чувствах.
— Мне показалось, что как раз о фактах.
— А вы прочитайте еще раз.
Я помолчал.
— Вы не обязаны, — наконец пожала плечами миссис Льюис. — Гарри против, как вы поняли. И вы совсем не обязаны. Но если решитесь, то лучше все-таки под своим именем. Символ не символ, но вы этим поможете. Вы можете помочь, понимаете?
— Понимаю, — сказал я и снова замолчал.
— Ладно, — она вздохнула, выровняла стопку листов. — Я тоже понимаю. Может показаться, что нет, но я понимаю. Так что все в порядке.
Знали бы они, как мне надоело это их всеобщее «все в порядке».
— Я согласен. Я… подумаю, какое воспоминание можно использовать.
Как-то совершенно некстати вспоминается позорное «Посмотри на меня» и поспешно вытолкнутые воспоминания; то, что когда-то было самым ценным, хрустальным, болезненным, сначала превратилось в вязкую жидкость, заточенную в склянке, а после и вовсе как-то потерялось, утратило смысл, и власть надо мной тоже утратило. Может быть, и эти воспоминания получится… потерять, если я их кому-нибудь скину, избавлюсь от них, озвучу и разобью в осколки.
Поттер на меня обижается, но долго дуться он не умеет. Мы миримся на следующее утро, когда аппарируем на пляж для пробежки. Гарри сразу уносится вперед, будто я за ним гонюсь, и его спина маячит где-то вдалеке. Я вижу, как он падает, и несусь к нему, увязая в песке. Он растирает щиколотку, глядит на меня снизу вверх. Мы хромаем на трех ногах до кромки воды, она холодная и хорошо снимает боль. Гарри садится на сырой песок, я загребаю воду в ладони и лью на его худую ногу. Гарри шмыгает носом.
— А вот Дурсли постоянно ездили на море! Я его поэтому не люблю. Придумал, что море отстой, чтобы не так обидно было.
— И все-таки поселился именно у моря, когда выпал шанс, — замечаю я.
— Ну да. Чтобы удостовериться, что море — отстой.
— Полный отстой.
Мы смеемся.
Когда он был ребенком и жил у Дурслей, мне было на него глубоко наплевать. Потом он появился в школе и стал смыслом моего существования. Мне даже кошмары снились, в которых он падал с чертовой метлы, а я смотрел на это, и мантия моя полыхала. Ну а потом была война, и я умер, и он умер тоже, и мы не горевали друг о друге ни секунды. Он мне больше не снился, я не вспоминал о нем ни разу, словно его никогда не было. Ровно до тех пор, пока он не купил меня. Теперь в моем мире снова нет никого, кроме него. Я боюсь, что когда стану свободным, Гарри опять исчезнет, боюсь, что мне снова станет все равно.
— Собрался живьем меня закопать? — смешливо спрашивает Гарри, и я вздрагиваю: замечаю, что волны откатились в море, а я давно уже загребаю сырой песок, зарываю ногу все глубже.
Когда месяц, отведенный нам на подготовку, подходит к концу, дни начинают утекать стремительно. Мисс Грейнджер практически переселяется к нам, и мы не протестуем, потому что она приносит продукты. Но все же я радуюсь, когда она слишком занята работой, чтобы заполнять каждую секунду нашей жизни беспрестанным волнением: что толку гадать, каким будет испытание? Мы с Гарри никогда не обсуждаем это. Он — потому что уверен в успехе, как уверен во всем, что зависит от него самого. Я — потому что чувствую себя в западне. Чем бы ни закончилась эта история, исход ее все равно будет хуже наших хрупких ленивых дней. Сейчас — впервые за всю мою жизнь, наверное, — я абсолютно счастлив и всем доволен.
URL
fandom Harry Potter 2012
Руки, губы, ноги, мы толкаемся друг в друга, друг к другу, сталкиваемся и звеним вздохами, нам очень тесно и жарко, хотя кровать широкая, я то на спине лежу, то на Северусе, и все время хочется смеяться, но ведь нельзя. Простыни трутся о кожу, Северус трется о меня, я убираю волосы, упавшие ему на лицо, прядь прилипла к губам, взгляды у нас слиплись намертво, моргать невозможно. Я сверху, обвожу пальцами шрамы, осторожно, терпеливо, целую впадинку там, где кончается шея, глажу соски ладонями — неловко, откуда мне знать, как надо их гладить, — просто трогаю, они нежные и плотные, и Северус жалобно морщится, прикусив губу. Думаю, ему хорошо. Хочу, чтобы ему было еще лучше. Хочу сделать его тело счастливым, хочу обласкать его с ног до головы и обратно, чтобы он потерялся во всем этом, чтобы глядел вот так же удивленно и растерянно. Целую над пупком, впалый жесткий живот, жесткий пресс, какое-то пятно внизу живота, будто от ожога; я обвожу его губами, дую, пытаюсь потушить даже воспоминание о боли. Северус дрожит и опять задыхается, но в этот раз все правильно, так и надо. Я вижу, что ему больше не нужно времени. Теперь ему нужно кое-что другое.
— Раздевайся, — командует он низким голосом, всхлипывает, втягивает в себя воздух, который вдруг стал жутко горячим, таким, что даже капли пота на моей спине испаряются от жара.
— Послушай…
— Гарри!
— Послушай, я…
У него дикие глаза, совершенно дикие, он дрожит так сильно, что я боюсь — боюсь, что он боится. Наверное, мы свихнулись оба, Тот День все-таки при чем, невозможно о нем не думать, даже я думаю, хотя для меня это просто слова на бумаге.
— Гарри. Гарри, — повторяет он снова, хочет еще сказать что-то, но теперь его очередь не заканчивать фразы. Мы снова вцепляемся друг в друга, катаемся по кровати, я обхватываю его ногами, он шипит мне в ухо.
— У меня задница волосатая, — шепчу я, он на секунду замирает, а потом начинает трястись, но, к его чести, вслух не смеется.
О да, я умею испортить момент. Но я предупредил. Он больше не дрожит, не так чудовищно напряжен, мы можем продолжать. Северус стаскивает с меня штаны, его штаны собираются гармошкой на икрах, и я сползаю вниз по его телу, оставляя влажный след, как улитка, только языком по его коже. Снимаю с него штаны, кидаю к моим на пол, они очень мило лежат рядом. Я сжимаю его узкую стопу, целую большой палец, загрубевшую кожу, веду губами по своду. Северус протяжно стонет, я откликаюсь; звуки в режиме стерео. Даже его стоны каким-то образом звучат удивленно, они заводят меня сильнее, чем прикосновения, этот низкий красивый голос.
Мы садимся в постели, все кружится, и во рту солоно. Темнота наполнена шепотом и вздохами, но кто вздыхает, а кто шепчет, я ни за что не разберу. У меня перед глазами белая кожа, я сижу позади Северуса, положив руку ему на живот, я не помню, как здесь оказался, я не знаю, что делать дальше. Отвожу в сторону чудесные волосы, чтобы поцеловать шею. Веду пальцами по спине, считывая шрамы, сбиваясь со счета, сбивая простыни ногами в комок. Северус держит мои колени, тяжело дышит, его спина выгибается, я кладу руку между лопаток, потому что это место создано для моей руки. Я хочу сказать ему, что все хорошо, что не случится ничего ужасного, я хочу его защитить, но это сейчас не нужно. Нам нельзя превращать секс в исцеление, в символ, в ритуал, это не «все-в-порядке»-секс, это просто секс, это естественная потребность быть друг с другом, или противоестественная; все-таки очень странно, что верблюды говорят с корнуэльским акцентом, а я трахаюсь с Северусом Снейпом, моим учителем и рабом.
У меня стоит так, что перед глазами темнеет, а может, это луна ушла за облака. Член Северуса в моей ладони горячий и скользкий, и Северус стонет долго и низко, и я глажу его под стать стону — плавно и сильно, кружу пальцем по головке, освободив ее от крайней плоти. Северус бьется в моих руках, пульс бьется в ушах, сердце — в груди, все бьется там, где ему положено биться. Я прижимаюсь к узкой спине, Северус заводит руки за голову и хватает меня за волосы, когда я ускоряю движения.
— Сделай это, — его голос звучит иначе, он запрокинул голову, и кожа на шее натянулась, особенно там, где шрамы, и кажется, будто его голос звучит прямо из горла.
— Я не умею.
— Я научу.
Конечно, он научит. Он приподнимается, напрягая ноги, заводит руку за спину, и его лопатки сдвигаются. Это завораживает, я, кажется, выпадаю из реальности, но падаю в реальность обратно, когда Северус обхватывает мой член пальцами, направляя в себя. Он медленно опускается, а я пытаюсь закричать, но выходит только какое-то забавное шипение.
Мы движемся неловко, не синхронно, я вообще мало что могу сделать в таком положении, но всем телом подаюсь к нему, кладу руки на напряженный живот, когда он снова приподнимается, держу его за бедра, помогая. Северус тяжело и громко выдыхает каждый раз, когда я полностью оказываюсь внутри, мои глаза сами собой закрываются, хотя я хочу все видеть: и то, как его волосы скользят по плечам, и то, как он прогибается в пояснице, и как квадрат лунного света висит на стене, будто картина. Все эти мысли еще как-то отвлекают и помогают продержаться, но когда я закрываю глаза, ощущения наваливаются на меня всей своей прекрасной тяжестью, и я кончаю действительно слишком быстро.
Северус вытягивается рядом со мной, его живот липкий от спермы, и я думаю, что он сейчас кинется в душ, но он лениво закрывает глаза, наверное, у него разом все силы кончились. Меня подмывает что-то сказать, вроде: «Вау!» или «Это было…», так что даже хорошо, что я пока не могу говорить. Просто подползаю ближе и привычно утыкаюсь лбом ему в плечо, прежде чем отключиться.
На следующий день я пишу заявление об увольнении, потому что сама мысль о том, чтобы уйти на работу, оставив Северуса одного, вызывает приступ паники. Ну и почти одновременно с этим получаю сову из Министерства, с указом о моем отстранении от должности — видимо, наши совы встретились на полпути и помахали друг другу крыльями. Причина увольнения — нападение на сотрудника. Я долго соображаю, что бы это значило, а потом вспоминаю, как тыкал палочкой в Эндрю, чтобы он убрался из кабинета.
Мы с Северусом пьем за мою свободу. Убиваем время, строя домики из домино. Я знаю, что домики надо строить из карт, но у меня дома нашлось только старое домино. И я знаю, что из домино нужно строить лабиринты, но у меня с ними плохие ассоциации.
Часы в гостиной сломались и тикают в два раза медленней, чем положено. Я ненавижу ожидание, подозреваю, что и Северус тоже, потому что он весь злой и сонный постоянно. Хотя сонный, может, и по другой причине. Наконец приходит извещение с датой слушания.
На слушании Верховный Совет вроде как решает, достойны ли мы проведения ритуала, но это всего лишь традиция — на самом деле Совет не имеет права запретить рабу и хозяину провести ритуал, если они того требуют.
— Скорее всего, они будут запугивать нас, отговаривать. Скажут, что ритуал еще ни разу удачно не заканчивался и всякое такое, — объясняю я Северусу. — Может, будут чем-нибудь шантажировать. Я любой гадости жду.
Накануне слушания у меня дома собирается целый военный совет; вообще-то, я был против, но Гермиона настояла, что нам нужно подготовиться, не только мне, но и Северусу. Но мы не готовимся, мы занимаемся всякой ерундой, пытаясь убить время прежде, чем оно убьет нас. Наша маленькая тесная кухня полна народу; Гермиона закидывает меня вопросами, которые могут прозвучать, нагнетает обстановку, предполагая самые ужасные версии развития событий. Джинни зачитывает вслух письма Билла, Чарли, а потом — неожиданно — сухую записку от Перси, который теперь в Инспекции Образования и готов сделать «все возможное, но не противоречащее законам», чтобы наш Хогвартс снова стал Хогвартсом, каким мы его помним. Рон присоединяется к нам позже, сначала переправляет Гойла в Нору, где о нем позаботятся. Он так усиленно старается не таращиться на Северуса, что это бросается в глаза. Северус бы ушел к себе в спальню, ему хочется, я чувствую, но Гермиона обращается и к нему тоже, зачитывая вслух возможные вопросы.
Мы все галдим, спорим, хрустим печеньем, а Северус тоскливо разглядывает столешницу, прямой и строгий. Он кажется здесь жутко неуместным, как рождественская елка посреди июля. Я наступаю ему на ногу под столом, чтобы поддержать, хотя, наверное, это не лучший способ.
Постепенно разговор соскальзывает совсем на другие темы, Джинни жалуется на тошноту, Гермиона — на начальника, и мне стыдно признаться, но я опять забыл, где она работает. Рон жалуется на Гойла.
— Мне рядом с ним жутко, он сверлит меня таким мрачным взглядом, как будто я его личный враг!
— Он и в школе к тебе особой любви не питал, — напоминаю я тактично, стараясь не причинять Рону душевных страданий. — До сих пор не понимаю, почему он тебе доверился.
— Вообще-то, я вытащил его на метле тогда, из горящей комнаты! — возмущается Рон. — Если уж после этого мне нельзя довериться, то тогда даже не знаю, кому вообще можно!
Рон хмурится, становится серьезным.
— Он так изменился, Гарри. Внешне, я имею в виду. Ты бы его даже не узнал.
Вот в это я легко могу поверить. Я помню, как долго сомневался, Северус передо мной или кто-то другой. Мне даже пришлось спросить у него. Я кошусь на Северуса и замечаю, как напряженно он смотрит на Рона. Верно, Гойл ведь был его учеником. Наверняка у него тысяча вопросов. Но ни один не звучит вслух. Наконец я неловко смеюсь.
— Ну, ты ведь его тоже не узнал. Под обороткой-то! Где он ее только раздобыл?
— А вот это самый шик, — фыркает Рон. — Сам приготовил. И угадай где?
URL
U-mail
Сообщество
Профиль
Поделиться
2012-09-26 в 20:41
fandom Harry Potter 2012
fandom Harry Potter 2012
— В туалете, ты уже тысячу раз рассказывал, — Гермиона закатывает глаза. — Почему бы не вернуться к вопросам? Завтра важный день, мы должны быть готовы на все сто процентов.
Гермиона мучает нас весь вечер, такая же беспощадная и упрямая, как и в школе, когда заставляла готовиться к экзаменам. Рон по-прежнему старается не смотреть на Северуса, а неловкость пытается залить кофе. За вечер он расходует всю мою большую банку дрянного кофейного порошка, то и дело заваривая всем кофе и подпихивая под нос или перебивая Гермиону бодрым: «Еще чашечку?» — эта фраза скоро уже заставляет всех вздрагивать, а под конец мы почти умоляем Рона: «Никакого кофе!»
Мерцает пыльная лампочка под абажуром, дымятся кружки, оглушительно тикают часы, а я мечтаю только об одном: чтобы все свалили и мы с Северусом остались одни.
Наконец Джинни заявляет, что ей пора домой. Она прощается со всеми, целует меня в макушку, подходит и обнимает Северуса, что нас всех вгоняет в полнейший ступор, потом уходит.
Северус спустя пару минут негромко извиняется и отправляется спать, видимо, не в силах пережить такое потрясение.
Мы с Роном и Гермионой сидим почти до рассвета. Вкус кофе уже неразличим, Рон жалуется, что у меня слишком мало еды в холодильнике — наверное, потому что он уже все съел. Гермиона говорит, серьезно глядя мне в глаза:
— Гарри, завтра они попытаются вас сломать. Прежде всего профессора Снейпа.
Я киваю, я знаю. Она что, думает, я не догадался?
— Что бы ни случилось, не сходи с ума, веди себя как взрослый человек, — наставляет Гермиона. — Возможно, это твой единственный шанс показать им, что ты — не орущий мальчишка, вчерашний выпускник, что ты серьезный противник. великий маг, смелый человек.
— Великий маг, скажешь тоже, — отмахиваюсь я. Уже забыл, когда в последний раз использовал что-нибудь кроме «Нокса» и «Аппарейта».
— Слушай, а что у вас со Снейпом? — Рон макает палец в сахарницу и облизывает. — Я в «Ведунье» читал, что вы…
— Рон! Хватит читать всякие глупости! «Ведунья» — это сплошные сплетни и домыслы, как будто ты не знаешь! — злится Гермиона. — Я вообще не хотела давать им информацию, знала, что все перевернут с ног на голову!
— Да ладно, какая разница, — пытаюсь я ее успокоить, но делаю только хуже.
— Огромная! Огромная, Гарри! Вы должны быть чистыми, вы должны быть идеальными, чтобы у нас получилось. Потому что вы теперь — символы сопротивления. Люди часто идут просто за ярким флагом, а не за какой-то определенной идеей, так что нам нужно, чтобы вас все любили и жалели.
— Расслабься, Гермиона, — я не хочу на нее злиться, но меня только что фактически обозвали грязным . — Я не хочу никуда вести людей, я хочу просто освободить Северуса.
— Ты никогда не хотел вести людей, но так уж происходило. И до сих пор происходит. Глупо не пользоваться этим.
— Почему бы тебе самой не попробовать? Сделаем из тебя флаг, будем пользоваться и посмотрим, как тебе это понравится!
— Я пытаюсь помочь! — она повышает голос, и я сердито шикаю на нее: Северус уже уснул, наверное.
— Гермиона, Гарри хотел сказать, что нам не нужно отвлекаться на разные глупые журналы, ведь всегда что-нибудь пошлое да напишут. Нам надо просто…
— У тебя вечно все просто.
— О, да не перебивай ты, женщина! — Рон жалеет о том, что сказал, еще до того, как заканчивает фразу. Я фыркаю, а Гермиона краснеет до кончиков ушей, глаза блестят от обиды.
— Знаешь что, мужчина… пока вы с Гарри прохлаждаетесь, я, между прочим, делаю всю основную работу, как обычно! И рискую своей карьерой! Гарри в любой момент может сбежать куда-нибудь на море, тебя всегда поддержит семья, а у меня нет ни счета в Гринготтсе, ни родни, и все равно я ввязалась во все это! И поэтому я не могу успокоиться и не могу заткнуться, а ты засунь свой шовинизм…
— Давай, скажи это! — сердито кричит он, шикать на него уже бесполезно.
— В свою ленивую веснушчатую задницу, — с достоинством договаривает Гермиона и кидает быстрый взгляд на дверь, будто ждет, что профессор Снейп сейчас ворвется на кухню и снимет с нее баллы за неподобающие выражения.
Но этого не происходит, только Рон ворчит:
— Тебе-то откуда знать, какая у меня задница!
Чайник закипает в сотый раз за вечер. Пока я наливаю всем чай, для разнообразия, Рон с Гермионой дуются друг на друга.
— Сейчас вернусь, — я оставляю их наедине.
Северус в моей спальне, читает в постели.
— Слушай, я знаю, что они пытаются нам помочь, но, может, выгонишь их уже? — вздыхает он, когда я падаю на соседнюю подушку.
— Ага, уже почти… — бормочу я, Северус наклоняется меня поцеловать. Я запутываюсь пальцами в его волосах. — Мы должны быть чистыми… — шепчу рассеянно.
— Тогда сделаем это в душе, — усмехается он, и я возвращаюсь на кухню полный решимости выставить эту парочку вон.
— …Да ладно тебе, ну сказанул, ну подумаешь! — слышу я жалобный голос Рона. — Ну, хватит уже, Гермиона! Улыбнись хоть разок! У тебя такие красивые зубы!..
Я уверен, что это не подействует, но, видимо, Рон все-таки знает ее лучше. Гермиона смягчается, больше того — она смущенно краснеет и опускает ресницы, так что я могу спокойно зайти в комнату.
— Просто я очень переживаю, понимаете вы это или нет? — говорит она грустно. Мы заверяем, что понимаем, очень даже. После этого они с Роном уходят через камин, тесно прижавшись друг к другу в искрах зеленого пламени. Я возвращаюсь к Северусу. Мы занимаемся долгим и вдумчивым сексом, а после просто лежим рядом в кровати, каждый наедине со своей бессонницей. Не знаю, о чем он думает, но вряд ли это что-то хорошее. Его пальцы в моей руке слегка подрагивают. Я хочу сказать, что завтра все будет прекрасно, но не люблю пустой болтовни.
На слушание мы прибываем с опозданием. Все из-за одежды. Я оставил рубашку, мантию и брюки на кровати в его спальне. Когда я зашел к нему, он все еще не был одет, сидел на кровати рядом с аккуратно разложенной одеждой.
— Зачем это? — спросил Северус.
— Ты не можешь пойти в домашней одежде.
Он поджал губы.
— Что не так? Что тебе не нравится? Нам уже пора идти!
— Ты мог бы дать мне свою мантию. Необязательно покупать.
— Моя тебе не подойдет.
— Ты ведь волшебник, Поттер. Есть такое заклинание, которое изменяет размеры.
— Что не так с этой мантией?
Он так и не ответил. Мне пришлось провозиться со своей старой официальной мантией, и то, что Северус наблюдал за моими неуклюжими пассами, ничуть не помогало. Мне стало неприятно, когда я увидел, как он смотрит на мою палочку.
— Скоро ты тоже сможешь колдовать.
— Поживем — увидим, — произнес он безразлично.
Он и теперь кажется слишком спокойным. Это я не могу устоять на месте, болтаюсь по коридору туда-сюда. Коридор смутно знакомый, но видел ли я его во сне на пятом курсе или был здесь по работе, точно не скажу. Вообще-то, в Министерстве все коридоры похожи.
Хотя мы и опаздываем, нас заставляют ждать. Мне кажется, это специально. Я везде вижу заговор. Северус не сказал ни слова с самого утра. Когда мы шли через холл Министерства, он не отставал ни на шаг и все время смотрел себе под ноги. Это я могу понять — вряд ли ему бы понравилась уродливая статуя или золоченые своды Министерства, а больше смотреть здесь не на что.
Наконец нас приглашают внутрь. Я мгновенно узнаю зал, и Северус, конечно, тоже. Он напрягается так сильно, что мне буквально приходится проталкивать его внутрь комнаты. Когда я кладу руку ему на спину, я чувствую, как тяжело он дышит под плотной тяжелой мантией.
С тех пор как я был здесь в последний раз, зал не изменился. Скамьи для присяжных и судей поднимаются вверх, как трибуны. Посреди зала стоит одинокий строгий стул, с подлокотников свисают цепи.
— Кто пойдет первым? — спрашивает меня усатый мужчина, похожий на дядю Вернона. Только дядя не улыбался так любезно. Прежде чем я успеваю ответить, Северус уже шагает к стулу. Мне предлагают присесть на место в первом ряду. Я оглядываюсь, разыскивая знакомые лица. Нам запретили приглашать каких-либо свидетелей или знакомых, потому что на слушании должен присутствовать только Верховный Совет. Я замечаю Шеклболта, он сидит далеко, в верхнем ряду, но когда я поворачиваюсь, он как раз на меня смотрит. Шеклболт подмигивает мне, и становится немного легче.
Я узнаю министра — сухопарый мужчина с голубыми глазами, я пару раз видел его фотографию в газете. Тут же и заместитель министра, а также мой бывший начальник из Отдела по Надзору за рабами. Еще несколько человек, должно быть, другие Большие Шишки, все как один важные на вид и бородатые. Кого я здесь не жду увидеть, так это журналистов, но вот они, занимают средний ряд. Ума не приложу, что они тут забыли. Я бы еще понял, если бы здесь была только «Новая газета», но я узнаю эмблемы «Пророка», «Магического Еженедельника», «Орфея» и «Лондон Мэджик» на круглых пропусках, прикрепленных к их мантиям. Каждый журналист уже вооружился пером или миниатюрной печатной машинкой, как в случае «Орфея».
— Приступим, пожалуй, — говорит тот же усатый мужчина, и я понимаю, что именно он будет голосом Верховного Совета. Я вижу, как Северус медленно опускается на стул, и тут же цепи, звеня, прижимают его руки к подлокотникам.
URL
U-mail
Сообщество
Профиль
Поделиться
2012-09-26 в 20:42
fandom Harry Potter 2012
fandom Harry Potter 2012
— Это обязательно? — спрашиваю я, но мне никто не отвечает. Усач говорит вступительную речь, представляет всех, кто участвует в процессе, объясняет цель встречи. Журналисты ловят каждое его слово, а я все пропускаю мимо ушей, хотя Гермиона велела мне быть внимательным. Я смотрю на Северуса и вспоминаю, как сунул нос в Мыслеслив Дамблдора. Удивительно знакомая картина: Северус застыл, скованный цепями, глядит перед собой отрешенным пустым взглядом. Я вспоминаю отвращение и страх, которые почувствовал много лет назад, увидев это воспоминание. Пытаюсь взглянуть на Северуса чужими глазами. Тощий, бледный, с резкими, злыми чертами лица и непроницаемыми черными глазами; впрочем, глаз почти не видно, потому что он наклонил голову, чтобы волосы упали на лицо. Длинные пальцы вцепились в подлокотники карикатурой на птичьи когти, и весь он карикатурный, слишком заметно напряжен. Я бы тоже был напряжен, конечно, но я с самого утра ногти грызу, а он до этого момента держался молодцом.
Я пытаюсь поймать его взгляд, чтобы хоть как-нибудь ободрить, но Северус ни на кого не смотрит, таращится в пустоту перед собой, и Мерлин его знает, что он там видит.
Наконец Усач перестает говорить и делает небольшую паузу, чтобы отпить глоток воды из стакана. После чего обращается ко мне, объясняет, что я должен делать.
— Северус Снейп, я приказываю тебе отвечать правдиво на все вопросы, которые тебе здесь зададут, — я говорю негромко, но эхо разносит мой голос по залу.
— Да, хозяин, — ровно отвечает Северус.
— А вам, мистер Поттер, придется выпить Веритасерум, когда настанет ваша очередь занять кресло, — предупреждает Усач, и я киваю.
А потом начинаются вопросы. Они звучат коротко, ответы — еще короче, и кажется, ответы всем известны заранее, и кажется, все это — настолько глупая, никому не интересная формальность, что я расслабляюсь. Спрашивают, почему Северуса не оставили в работном лагере, сколько лет он пробыл рабом, какие у Северуса обязанности по дому, спрашивают, сколько у Северуса всего было хозяев.
— Шестеро.
Усач в первый раз запинается, шелестит бумажками.
— По нашим данным — семеро, — говорит он, и Северус хмурится.
— Я не посчитал Поттера.
Я слышу шепотки за спиной, но не обращаю на это внимания. Допрос продолжается.
— В Хогвартсе вы учились на факультете Слизерин?
— Да.
— После окончания школы вы стали Пожирателем Смерти?
— Да.
— А позднее вы работали шпионом для Ордена Феникса?
— Да.
Небольшая заминка. Усач поворачивается и глядит на задние ряды, прежде чем спросить:
— Вы владели искусством окклюменции и легилименции?
— Да.
— Правда ли, что эти искусства помогали вам обманывать Волдеморта?
— Да.
— Он не сомневался в вашей верности?
— Он пытался меня убить.
— Конечно, но это случилось во время Финальной битвы. До этого он когда-нибудь сомневался в вашей верности?
— Я не знаю.
— Правда ли, что искусство окклюменции, — Усач зачитывает с бумажки, — «…предполагает умение запирать правду в дальнем уголке сознания, блокировать ее от самого себя, чтобы не выдать даже под воздействием легилименции или Веритасерума?»
— Это так.
— Если бы вас не ограничивала магическая связь, вы могли бы обмануть своего хозяина?
— Да.
— Как вы считаете, можно ли с помощью окклюменции обойти магическую связь?
— Я не знаю. Я никогда не пробовал.
— Что ж, если это ложь, то мы никогда не узнаем, верно? — хмыкает кто-то с заднего ряда.
Усач прокашливается, кинув за плечо укоризненный взгляд.
— Правда ли, что вы обучали мистера Поттера искусству окклюменции?
— Да. Но безрезультатно.
— То есть мистер Поттер не сможет защитить свой разум от вашего вмешательства?
— Я не могу колдовать, — напоминает Северус насмешливо. Он чуть разводит ноги, пытаясь усесться на стуле удобней. Я уверен, все эти журналисты жалеют, что нельзя проносить в зал суда камеры.
— Вы могли бы обмануть ради того, чтобы получить свободу?
— Да, — без доли сомнения.
— Если бы магическая связь не ограничивала вас, вы бы обманули мистера Поттера, чтобы получить свободу?
— Не знаю, как обман помог бы мне получить свободу, — Северус чуть поводит плечами, пытаясь сесть прямо, цепи громко звякают, заставляя его поморщиться.
— Отвечайте на вопрос.
— Да. Я бы сделал это, если бы потребовалось.
Ну, тут никаких сюрпризов, верно? Я растягиваю губы в улыбке, чтобы показать Северусу: все в порядке. Но он не смотрит в мою сторону. Он сверлит взглядом Усача.
— А вы могли бы убить ради свободы? — медленно спрашивает тот. Пауза совсем небольшая.
— Да.
Я слышу, как чье-то перо царапает пергамент.
— Вы когда-нибудь убивали человека?
— Да.
— Это вы убили Альбуса Дамблдора?
— Да.
— Он сделал это, потому что Дамблдор приказал ему! — говорю я громко, и Усач поворачивается ко мне с улыбкой.
— Мистер Поттер, ваша очередь говорить скоро настанет. И потом, насколько мне известно, Северус Снейп в те времена еще не был рабом, — он многозначительно поднимает брови, а я сжимаю пальцы в кулаки. Не сорваться. Не грубить. Это не поможет.
— Вы задаете только те вопросы, которые вам удобны! — говорю я очень спокойно.
— Список вопросов составлен и утвержден Верховным Советом, наша цель — выяснить, не является ли Северус Снейп опасным для того, чтобы получить освобождение. Вы можете подать жалобу на проведение процедуры слушания в Отдел по Жалобам, это на втором этаже, мистер Поттер. А сейчас почему бы нам не продолжить?
Я оглядываюсь и впиваюсь взглядом в Шеклболта. Он должен был узнать вопросы заранее. Предупредить меня. Хоть как-то помочь. Он крутит широкий золотой перстень вокруг большого пальца и хмурится, на меня не смотрит. На меня вообще никто не смотрит, только журналист из «Орфея» поверх своей печатной машинки.
— Мистер Снейп, вы владели темной магией?
— Да.
— Вы использовали Непростительные заклятья?
— Да, во время войны.
— Вы создавали яды для Волдеморта?
— Да, но я также создавал лекарства для Ордена…
— Отвечайте на четко поставленный вопрос.
— Да. Да, я создавал яды.
— В случае если вам вернут магию, вы сможете готовить сложные яды, например Зелье Долгой Смерти?
— Могу, но не стану.
— Вы способны приготовить яд «Белла Морте»?
— Да.
— Зелье Кошмаров Наяву?
— Да.
— Зелье Мгновенного Распада?
— Да.
Вздох восхищения и ужаса за моей спиной.
— Да он с антипохмельным едва справляется! — выкрикиваю я с места. Северус стискивает челюсти. Не время переживать о его самолюбии.
— Значит ли это, что мистер Поттер позволяет вам работать с зельями?
— Да, под его контролем.
— Мистер Поттер позволяет вам читать книги Второго Уровня?
— Я не знаю, что это за уровень.
— Книги, где описываются магические ритуалы и боевые заклинания, книги, касающиеся работы Министерства, книги, включающие в себя рецепты высших зелий.
— Только книги, относящиеся к моей проблеме.
— К вашей проблеме? — поднимает брови Усач. Северус копирует его гримасу, поднимая брови и деликатно напоминая:
— Рабство. Я считаю это проблемой, а вы?
Смешки с репортерского ряда. Северус криво усмехается, я показываю два больших пальца, но он по-прежнему глядит в другую сторону.
— Мистер Поттер когда-нибудь наказывал вас? — голос Усача звучит жестко.
— Нет.
— В доме у мистера Поттера вы совершали что-либо, заслуживающее наказания?
— Да.
— У нас на это разные взгляды, — встреваю я, и Усачу приходится пригрозить, что меня выведут из зала. Северус кидает быстрый предостерегающий взгляд в мою сторону, вцепляется в подлокотники сильнее. Я сжимаю губы, провожу пальцем, будто застегивая молнию и выкидываю воображаемый ключ.
— Став рабом, вы пытались совершить побег?
— Нет.
— Вы когда-либо помогали другим рабам?
— Нет.
— А у вас просили помощи?
— Да, — едва слышно.
Я понимаю, в чем тут дело. Записи Северуса, записи, предназначавшиеся только мне, им здорово помогли. Они знают точно, что спрашивать.
— Вы знаете, что некоторые ваши бывшие ученики сейчас являются рабами?
— Да.
— Вы когда-нибудь пытались их разыскать?
— Нет.
— Вы попытаетесь разыскать их, если окажетесь свободным?
Долгое молчание. Северус опускает взгляд. В тишине оглушительным кажется щелчок печатной машинки, в которую вставили новый лист.
— Нет.
Я вспоминаю слова Гермионы про символ и флаг. Теперь я понимаю, почему они пригласили прессу.
— Вы собираетесь каким-либо образом способствовать освобождению других рабов, если окажетесь свободным?
— Нет.
— Вы собираетесь как-либо мстить своим бывшим хозяевам, если окажетесь свободным?
— Нет, — с отвращением.
— Мистер Поттер обсуждал с вами планы на случай вашего освобождения?
— Да, мы говорили об этом.
— Правда ли, что мистер Поттер собирается организовать восстание оборотней и великанов?
Я открываю рот от удивления. Оглядываюсь. Шеклболт уставился на меня, министр уставился на меня, все эти щекастые маги в пурпурных мантиях уставились на меня.
— Мне ничего об этом неизвестно.
Спокойный голос Северуса заставляет меня повернуться и взглянуть на него.
— Есть ли у мистера Поттера друзья или знакомые среди оборотней? Среди великанов?
— Не знаю. — Северус морщится, дергает рукой. — Возможно. — Он морщится сильней, напрягается всем телом. — Полувеликан. Рубеус Хагрид, — тяжело выдыхает и закрывает глаза. Усач мрачно кивает.
— Имеет ли мистер Поттер какое-либо отношение к преступной группировке «Свободные люди», устроившей беспорядки в Брайтоне и Девоне? — голос его звучит торжественно. Я вообще ничего не понимаю.
— Мне ничего об этом неизвестно, — повторяет Северус.
— Вы не обсуждаете с мистером Поттером политику Министерства?
— Нет.
— Вам известно, что мистер Поттер неоднократно давал интервью и связывался с газетами, предоставляя им информацию о «вашей истории»?
— Я сам участвовал в одном интервью.
— Вы давали на это согласие?
— Я делал это ради себя.
— Мистер Поттер спрашивал у вас, согласны ли вы?
URL
U-mail
Сообщество
Профиль
Поделиться
2012-09-26 в 20:43
fandom Harry Potter 2012
fandom Harry Potter 2012
— Нет, — он кривится. Поверить не могу! Я был уверен, что спросил! Может, не прямым текстом, но ведь понятно, что это было необходимо! И Северус согласился.
— Вы просили мистера Поттера освободить вас с помощью ритуала?
— Нет.
— Вы знали что-либо о ритуале до встречи с мистером Поттером?
— Нет.
— Мистер Поттер объяснил вам, что в большинстве случаев проведения этого ритуала раб погибал?
— Да.
— Мистер Поттер спрашивал у вас, хотите ли вы принять участие в этом ритуале?
— Нет.
С ума сойти.
— Но я хочу этого. Я полностью поддерживаю все решения Гарри Поттера, — говорит Северус, впервые повернувшись ко мне. Я слабо улыбаюсь ему. Я в ауте.
— Вы собираетесь поддерживать отношения с мистером Поттером, если окажетесь свободным?
— Это мне и самому интересно, — снова взгляд в сторону, насмешливый тон. Он забавляется, дразнит Усача, а тот потрясающе невозмутим.
— Вы когда-нибудь пытались нарушить приказ хозяина?
— Да.
— Вы когда-нибудь пытались солгать хозяину?
— Да.
— Вы когда-нибудь пытались причинить вред хозяину?
— Да.
— Вы когда-нибудь пытались убить хозяина?
— Да.
Пауза. Кажется, пахнет сигаретами. Но это невозможно. Здесь никто не курит.
— Вы когда-нибудь хотели убить Гарри Поттера?
В просторном зале голос звучит глухо, или это у меня уши закладывает.
— Да.
Я закрываю глаза и не открываю их, услышав следующий вопрос:
— Между вами и мистером Поттером есть сексуальные отношения?
— Да.
— Между вами и кем-либо из ваших бывших хозяев были сексуальные отношения?
— Да. Но я бы не назвал это отношениями, — хрипло.
— Предыдущие шесть хозяев отказались от вас?
— Да.
— Какие у них были на это причины?
— Самые разные.
— Перечислите их.
— Я не могу этого сделать.
— Вы отказываетесь отвечать на вопрос?
— Да.
— Мистер Поттер. — Я вздрагиваю и открываю глаза. Усач глядит на меня встревоженно. — Ваш раб нарушает приказ, но магическая связь его не наказывает!..
— Он не нарушает приказ. Приказ был — отвечать честно на вопросы. Он вам честно ответил, что не может.
Смешки за спиной.
Усач поворачивается к зрителям.
— Тогда почему бы нам не спросить у бывших хозяев мистера Снейпа?
15
Это полное поражение, и я удивляюсь, как легко было все разрушить, все потопить. Вызывают по одному, я почти не слушаю, я совсем не смотрю, временно не существую. Они говорят обо мне, их спрашивают обо мне, а меня здесь нет.
Гарри обжигает взглядом, как глину, делает жестче и уязвимей, нет никакой возможности попросить его не смотреть, не получается игнорировать, когда он резко вздыхает, и вздрагивает, и подается вперед, вытаращив свои зеленые глазища за очками — что ему здесь видно, в полумраке, с его близорукостью? Я как на ладони в пятне света, прикован цепями, снова, снова. Все на меня смотрят, я смотрю только на усы, светлые пышные усы с капелькой воды на кончике — от последнего глотка из прозрачного стакана.
Они говорят обо мне, мои хозяева. Они стоят рядом со мной, мои хозяева. Надо только повернуть голову, и они все выйдут ко мне, прямиком из моих снов, где снова и снова глядят из толпы, пока я иду по помосту свои девять шагов. Мой первый хозяин рассказывает, как я проверял границы терпимости моих магических уз. Он говорит, я пытался отравить его ребенка. Неправда, я пытался отравить его. Отравиться сам, на худой конец. Что угодно.
Гарри безнадежен. Скрипит зубами, нервно оглядывается, смотрит на меня, смотрит, и под его взглядом невозможно держаться так же нагло и бесстрашно, невозможно изображать скуку и равнодушие. Всякий раз, когда он сжимает кулаки, я аккуратно выпрямляю пальцы, кладу их на подлокотники. Я на виду, я не должен показывать слабость, нельзя трястись, нельзя горбиться, нельзя держаться за подлокотники, за чей-то взгляд, нельзя держаться вовсе. Когда Гарри сжимает пальцы, показывая «камень», я выбираю «бумагу», я побеждаю его снова и снова.
Их вызывают по одному; это ошеломляет — забытые запахи, забытые голоса; мне казалось, они врежутся в память так же, как шрамы врезались в кожу, но я ошибся. Я не слушаю их. Я был грубым, непослушным, неповоротливым, жестоким, у меня недобрый взгляд — конечно, ведь я не желал им добра. Я приносил несчастья, эти слова принадлежат женщине из семьи моего четвертого хозяина, она говорила: «Никогда не смотри на меня», она говорила: «Даже не думай обо мне», она была моей белой обезьяной; боль от нарушенного приказа была похожа на зубную.
Мне не стыдно, хотя я понимаю, что должен просить прощения, оправдываться, должен опровергать — перед всей этой праздной публикой, перед журналистами, перед магами и прежде всего перед Поттером. Но мне не за что извиняться, нечего опровергать. Он скажет, нас пытались сломать. Он скажет, это было подло. Он будет обманывать себя самого, мне даже не требуется этого делать, меня насмешил этот вопрос — стал бы я лгать ему.
Лгал. Предавал. Убивал. Желал убить. Желал солгать. Желал предать. Не сделал ничего для других. Все это — правда, в сухом остатке, и неужели я заслуживаю свободы?
Неужели ее нужно заслуживать?
Мой третий хозяин не является на слушание, его больше нет, его убили «Свободные люди», убит в своем доме, на двери осталась наклейка: «Свобода для Северуса». Он был не хуже других, не лучше, но и не хуже. Гарри запускает руку в волосы, я качаю головой; невиновен, но кому какое дело? Мне уже давно вынесли вердикт, в ту самую секунду, когда прозвучал правильный вопрос — хотел ли я убить Гарри Поттера, и я неправильно ответил. Теперь только свободное падение. Я не знаю, что будет, когда мы вернемся домой, я не знаю, посмотрю ли когда-либо Гарри в глаза, я хочу, чтобы он зажмурился.
Моя коробка с запретными мыслями разломана в щепки. Мой личный ящик Пандоры.
Дома, когда Гарри где-то шатается, время тянется по странице в час, а сейчас неумолимо заканчивается. Сердце пытается пробиться наружу, расплющиться о метку, и очень глупо сейчас падать с сердечным приступом, после всего-то. Перед всеми-то. Надо просто сидеть и не вести обратный отсчет, от первого к шестому, от первого к первому, кто зашел так далеко.
Это было одним из наказаний. Теперь уже не вспомню за что. Кажется, за что-то значительное, но у значительного столько оттенков. Самой противной была очевидность. Я думал только о том, почему не понял сразу. Наказание — просто повод. Я должен был понять. Должен был разгадать его, увидеть, что он хочет, что он собирается со мной… я должен был… так очевидно.
Одинокий мужчина. Почти не требовалось работать по дому. Стирать и готовить, больше ничего. Не выпускал на улицу. Не позволял подходить к окнам. Стричь волосы. Смотрел. Долго смотрел, прежде чем перейти к действиям. Сказал, я сам виноват. Сказал, я сделал это с ним. Заставил его. Вынудил. Чтобы поставить меня на место. Он поставил меня на колени. Он снял штаны. Когда он повернулся, чтобы сложить их на кресле, я глядел на его бледные ноги и думал, что мог бы попытаться сбежать. Меня тошнило от мысли о боли. Хотелось лечь и закрыть глаза, чтобы все прошло мимо. Он сказал, если я сделаю все как надо, он больше меня не тронет.
Солгал, конечно.
Когда он встает рядом с креслом, я поворачиваюсь и гляжу на него. Он смотрит только на мага, задающего вопросы. Смотрит внимательно и слушает тоже внимательно. Отвечает вежливо. Руки по швам. Пальцы расслаблены.
Он пытался пропихнуть их глубже, когда меня вырвало.
— Почему вы разорвали контракт к этим рабом?
— Он меня ненавидел.
— За что он вас ненавидел?
— Я не знаю.
— Он пытался причинить вам вред?
— Он пытался задушить меня.
— После этого вы разорвали контракт?
— Нет, я дал ему еще один шанс.
Еще один шанс. Альбус говорил, что не бывает последних шансов. Что пока еще жив, надо продолжать, надо пытаться… иногда я думал об Альбусе. Просил его прийти. Когда бредил. Все время забывал, что он мертв. Что никто не придет. Никто не придет и никто не услышит, так говорил мой шестой хозяин. А к окнам я не подходил.
— И что же произошло?
Это естественные потребности, говорил он. Ты же кормишь меня. Моешь за мной посуду. Это несложно.
— Он пугал меня.
— Каким образом?
— Он притворялся сумасшедшим.
Это было несложно. Плохо, но совсем несложно. Тут он не солгал.
— Хватит.
— Как именно проявлялось его сумасшествие?
— Он падал на пол, бился, корчился, но ему не было больно. Он шумел, говорил с кем-то невидимым, и еще…
«Никто не узнает. Никто никогда не узнает. Если ты промолчишь, то и я промолчу».
— Хватит!
— Нет, это вам «хватит», мистер Поттер! Если вы сейчас же не прекратите перебивать…
— О, да пошел ты.
«Если ты сделаешь все правильно, я к тебе больше не прикоснусь. Ну, перестань, не так уж тебе противно. На самом деле тебе это нравится».
— Держись.
«Если будешь молчать…»
— Держись. Дыши. Дыши.
Открываю глаза, чтобы увидеть рядом с собой Гарри. Так близко. Кто разрешил ему встать? Все закончилось? Нет. Шум за его плечом. Маги за его плечом, ползала, я вижу только половину, остальное закрыто его лицом. Он что-то говорит. Он поднимает палочку; шум, крики.
— Не надо! — справа. Мой шестой хозяин пятится, выставив руки. Гарри направляет палочку на меня. Цепи падают на пол. Мои руки свободны. Кто-то поджег «бумагу», потому что мои руки горят. Мои ладони горят, когда я прижимаю их к груди. Держаться. Дышать. Дышать. Так хочет Поттер.
— Мистер Поттер!
Не оглядывайся. Не бросай меня.
— Да пошли вы все!
— Отлично, Поттер. Мы произвели отличное впечатление, ты да я.
Он смеется, я ухмыляюсь. Постепенно гаснет боль в груди.
— Потерпи немного. Сейчас мы уберемся отсюда.
— Мистер Поттер, вы еще не ответили на вопросы!..
Снова отворачивается. Я вижу его, пронизанного светом — лампы направлены так, чтобы светить прямо в лицо, но Гарри заслоняет меня, свет обливает его силуэт по контуру. Это так красиво, что я почти пропускаю его гневную отповедь.
URL
U-mail
Сообщество
Профиль
Поделиться
2012-09-26 в 20:44
fandom Harry Potter 2012
fandom Harry Potter 2012
— Вам не нужны мои ответы, так почему бы вам не справиться без меня? Или давайте, я сразу на все отвечу. Да, я убивал. Только однажды. Вы его знаете, он тут недавно собирался мир захватить, так вот я убил его. И да, я лгал — мне даже вырезали на руке, кровавым пером, такая крутая штука… «Я не должен лгать». Не должен, но все равно лгу иногда, я же человек. Да, у меня есть друзья среди великанов, и у меня был друг среди оборотней, вы, может, его знаете — Ремус Люпин, герой войны. И да, я считаю гадким, что людей продают в рабство, ссылают в поселения, «позволяют» покинуть страну… и я считаю глупым, что Хогвартс охраняют лучше, чем Азкабан. И да, мне не нравится, когда мои письма читают, когда в мой дом вламываются, когда моим близким причиняют боль.
Он умолкает на секунду, и я пытаюсь разглядеть лица присутствующих, чтобы понять, выпустят ли нас отсюда. Гарри вдруг добавляет вполголоса:
— И да, я его люблю, но вас это на хрен не касается.
Он тяжело дышит, весь дрожит от злости и напряжения, его руки неловко обхватывают меня, я почти висну на нем, пытаясь восстановить равновесие и самообладание. Но его слова навсегда лишили меня равновесия, что же касается обладания, то сейчас я уже ни в чем не уверен.
Когда он тащит меня к выходу, гробовая тишина нарушается резким звуком, и мы оба вздрагиваем, прежде чем понимаем, что это.
Пухленький низкий маг, отставив в сторону свою печатную машинку, хлопает в ладоши. Через секунду ему вторит сидящая рядом девушка, а после аплодирует уже весь журналистский ряд. Мы с Гарри переглядываемся, он широко распахивает глаза и сжимает губы, уголки чуть подрагивают, не то от адреналина, не то от смеха. Аплодисменты звучат в просторном зале гулко и торжественно, зрители довольны представлением. Мы, в своем пятне света, не кланяемся только потому, что вынуждены держаться друг за друга.
Прежде чем Гарри выводит меня наружу, я замечаю, как министр хлопает несколько раз, пристально глядя ему в лицо.
Оказавшись дома, я иду в свою комнату, закрываю дверь прежде, чем Гарри последует за мной. Ложусь на кровать и засыпаю, стараюсь проспать как можно дольше, растягиваю сон, кутаюсь в него, не хочу просыпаться. Вечером открываю глаза и лежу в темноте, слушая, как на кухне приглушенно и взволнованно звучат голоса. Гарри, кажется, оправдывается. Это он зря: его импровизация была на высоте, никаких косноязычных «э-э-э», просто чудеса. Я слышу, как кто-то смеется, как кто-то говорит: «тш-ш-ш, он спит», я слышу: «Свободные люди», и заставляю себя закрыть глаза. Этого мне знать не нужно.
В следующий раз я просыпаюсь, когда в комнате уже совсем светло. Время потеряло свое значение, часы в гостиной запутались и умолкли, золотой свет заливает простыни. Гарри спит рядом, съехав головой с подушки и приоткрыв рот. Я смотрю на него и не думаю ни о чем.
Ритуал назначают на конец месяца. Мы оба понимаем, что нам надо тренироваться, но проблема в том, что никому не известно, какие именно испытания придется пройти. Гарри пересказывает историю из дневника, который он читал в Хогвартсе. Ничего конкретного, но упоминалось про опасности и бои, в которых хозяину приходилось защищать Аурелию. Я не хочу, чтобы Поттер меня защищал. Жаль, что я никогда не был силен в драке, а силой интеллекта врага не победишь. Гарри вспоминает боевые заклинания, я пытаюсь придумать, как протащить оружие в магический круг. Еще мы оба, не сговариваясь, приходим к мысли, что пора заняться бегом. Утром Поттера не добудишься, зато после заката мы аппарируем к морю и бегаем по пляжу, пока кто-нибудь из нас не выдыхается и не падает на песок. Чаще это Гарри. Мне нравится бежать. Я каждый раз бегу так, будто от этого зависит моя жизнь, и временами мне удается обогнать собственные мысли. Они остаются позади, во взрыхленном песке, в следах, оставленных моими ногами.
Мы не обсуждаем ничего из того, что говорилось на слушании. Только один раз Гарри говорит, что был бы не против возобновить уроки окклюменции.
— Если бы меня допрашивали под Веритасерумом, это был бы конец. Я бы сдал всех, понимаешь? Мне нужно научиться этим трюкам.
— Трюки в цирке, а это тонкое искусство.
— Да-да, и никаких глупых размахиваний палочками.
Мы действительно обходимся без магии. Я начинаю с основ. Учу Гарри контролировать дыхание. Он ложится на спину, я кладу руку ему на грудь, дирижирую его вдохами и выдохами. Все было бы идеально, если бы Гарри не засыпал каждый раз.
Шутки на тему «наша новая знаменитость» надоедают мне к середине месяца. Приходят письма, вот в чем дело. Письма, адресованные мне. Я забыл, когда мне в последний раз приходили письма… Пишут незнакомые люди. Желают мне удачи. Говорят, что они со мной. Это нелепо. Со мной Гарри, а не эти безликие по ту сторону пергамента. Но даже такая дешевая доброта изумляет, настораживает. Сбивает с толку. Конверты вскрыты, сургучные печати сломаны, Министерство, конечно, пропускает не все письма, но я думаю, Гарри даже пропущенные отсеивает, прежде чем передать мне. Не показывает те, в которых меня называют убийцей и подстилкой.
В один вечер я пытаюсь готовить спагетти, а Гарри мне мешает. Лезет под руку, тянется за стаканами, щупает задницу под предлогом тесноты. В конце концов я разбиваю бокал для вина и накидываюсь на Гарри за то, что тот путается под ногами. Слово за слово, и мы ссоримся, Поттер, как полный псих, опрокидывает банку с томатным соусом, я на нее наступаю, поскальзываюсь и чуть не ломаю себе шею, называю Поттера слабоумным, он кидается в меня сыром, это безумие продолжается до тех пор, пока я не замираю.
— Что это я делаю? — спрашиваю я у Гарри, и тот пожимает плечами.
— Орешь на меня, как обычно.
— Как обычно???
Он смеется, удивительный человек, гаснет так же быстро, как и вспыхивает.
— За этот месяц ты назвал меня психом, сопляком, полудурком — не знал, что есть такое слово, — и ходячей бесполезностью. Это не считая классического «идиота», но я его давно уже не считаю, потому что со счета сбился. Ты орал на меня кучу раз и как-то замахнулся кухонным полотенцем. А еще… — он поворачивается, приспускает штаны под моим удивленным взглядом, и я пару минут таращусь на его подтянутую задницу, прежде чем замечаю маленькие красные отметины. Кажется, от моих ногтей. — Не думаю, что магическая связь расценила это как причинение вреда. Я даже сначала не заметил, а потом в душе защипало. Надеюсь, ты не заразил меня своим бешенством, — он фыркает, а потом замолкает, когда я подхожу и прижимаюсь к его оголенному заду. Я кладу руку ему на живот, утыкаюсь губами в лохматый затылок, согнувшись вопросительным знаком. Гарри — мой восклицательный знак — говорит довольно спокойно:
— Ты давно уже свободен, Северус. Остались только формальности.
Мы занимаемся сексом на кухонном столе, причем Гарри вляпывается в размазанную по столу томатную пасту, а я наступаю на сыр. Он кричит и стонет мне в ухо, когда в гостиной оживает камин, и теперь-то уж точно мисс Грейнджер мы не кажемся чистыми. Я слизываю брызги томатной пасты с его ладони, он слизывает мою сперму с другой своей ладони, и говорит, что перед Гермионой придется извиниться, а я говорю: к черту Гермиону, и мы оба знаем, что я прав.
Они появляются все чаще, и я привыкаю к их присутствию в нашем доме. Порой мне кажется, я нахожусь в гриффиндорской гостиной — мистер Уизли, мисс Грейнджер и миссис Льюис горячо обсуждают что-нибудь, рассевшись кто в кресле, кто на диване, кто прямо на ковре. Они горячо обсуждают все что угодно, начиная от революции и заканчивая выбором имени для будущего ребенка миссис Льюис. Пару раз приходит близнец Уизли, мысленно я называю его «полмигрени», потому что вместе они были полноценной головной болью. Однажды Рон Уизли приводит с собой незнакомца, и да, мне действительно сложно узнать в этом жестком, квадратном, похожем на булыжник мужчине своего бывшего ученика, круглощекого Гойла. В нем удивительным образом сочетается громоздкость и худоба, в глазах бесконечная злоба, направленная порой внутрь себя, порой — во внешний мир. Когда мы остаемся с ним наедине на тесной кухне, он поднимает голову и долго смотрит на меня, не произнося ни слова. Я замираю, принимая удар его взгляда. Я не собираюсь чувствовать вину: он больше не мой ученик, я не обязан был думать о нем, не обязан был его спасать. Нет никого на этом свете, кто обязан беспокоиться о Грегори Гойле, и для него это, конечно, было болезненным осознанием. Полагаю, оно пришло к нему на третий или четвертый месяц в работном лагере, как и на меня рухнуло спустя пару месяцев рабства. Я не знаю, какие условия теперь в Азкабане, и не желаю знать этого, как Грегори нет дела до моих кошмаров и воспоминаний. В какой-то момент на кухне появляется Гарри, он настороженно переводит взгляд с меня на Гойла, спрашивает напряженно:
— Все хорошо?
Я киваю, не глядя, и Гойл криво улыбается. Гарри уходит, и я хочу выйти вслед за ним, но меня удерживает оклик:
— Профессор!
URL
U-mail
Сообщество
Профиль
Поделиться
2012-09-26 в 20:45
fandom Harry Potter 2012
fandom Harry Potter 2012
Я разворачиваюсь одним резким движением, готовый отомстить за это подлое «профессор»; с тем же успехом он мог ткнуть меня носом в свои обвинения, я собираюсь поставить его на место, а потом чувствую резкую боль под ребрами, когда Гойл обхватывает меня руками и прижимается лбом к моему плечу. У него медвежьи объятья, жесткий лоб, от него пахнет потом и пригоревшим тестом — неужели Молли Уизли пыталась учить его готовить? Я гляжу сверху вниз на его бритую макушку, между коротких волос виднеется бледная кожа с красной россыпью, кожная болезнь, я заметил это и на запястьях; надо будет велеть Гарри приготовить мазь, она не слишком сложная, мы справимся. Гойл все не разжимает руки, и это становится неловким, я хочу сказать абсурдное поттеровское «все хорошо», но для нас с Гойлом это неприменимо, так что я говорю правду:
— Все закончилось. Это закончилось, Грегори.
И он мычит мне в плечо:
— Да.
Потом он рассказывает мне о других. Флинту отбило руку каменной плитой, и тогда его сделали рабом, до этого он два месяца наводил порядок среди «наших» — Гойл говорит «наших», словно на кухне у нас клуб слизеринцев-отщепенцев, слизеринская гостиная. Он говорит, что Паркинсон умерла от болезни, а Миллисент — это он произносит с нелепой нежностью — работала наравне с мужчинами, и до сих пор работает, наверное. «Она нам разрешала, — говорит Гойл, — некоторым…» — и это больше, чем я хочу знать.
Я не хочу знать вообще, мне хочется заткнуть уши, когда он перечисляет фамилии, когда он перечисляет «наших», но я терплю это, кивая, а потом Уизли приходит и прекращает пытку. Они уходят, Уизли на шаг позади Гойла, я вижу, как рыжий поднимает руку, будто хочет положить ему на плечо или спину, но Гойл прибавляет шагу.
Они — они все — приходят постоянно, и наступает день, когда я привыкаю к их присутствию; а потом наступает другой день, когда я рад им, потому что шум, суета, споры и бесчисленные чашки кофе разбавляют невыносимое ожидание. В один из дней приходит Лонгботтом, к этому я не готов, я вообще редко к чему-то готов, что раздражает. Лонгботтом ведет себя точь-в-точь как Рональд Уизли, до того как обнаглел. Прячет глаза, смущенно улыбается и изо всех сил не глядит в мою сторону. Сжалившись над ним — и над Гарри, который переживает за меня, — я исполняю перформанс по заявкам. Насмешливый голос, едкие реплики, поза, взгляд, грубость — полный комплект. Лонгботтом приходит в себя, неизменно зовет меня профессором и показательно меня побаивается. Я рад, что он поддержал мою игру.
Однажды я подслушиваю, как Грейнджер и Льюис нападают на Гарри с двух сторон.
— Не решай за него!
— Он не твоя вещь!
— Никто и не собирается его использовать, чего ты?
— Это нужно для общей пользы!
— Мы должны хотя бы попытаться!
Я вхожу в комнату, и они умолкают. Гарри резко поворачивается ко мне:
— Я тебе запрещаю!..
В животе неприятно сжимается, но у меня выходит насмешливо поднять брови и уточнить:
— Да-а? И что именно?
Гарри глядит на меня, покраснев и сжав зубы, потом сдается.
— Ничего, — отворачивается, уходит.
— Профессор Снейп, — начинает Грейнджер, но Льюис касается ее руки.
— Давай лучше я.
Грейнджер кивает с облегчением и уходит успокаивать Поттера, а Льюис улыбается мне. Так улыбаются медсестры, наверное. Она открывает рот, собирается что-то сказать, но потом передумывает. Протягивает мне стопку разрозненных листов.
— Вот, посмотрите.
Я послушно утыкаюсь взглядом в страницы. Перескакиваю строчки, пропускаю предложения, кажется, где-то я это уже читал. В первую секунду мне кажется, что это мои записи, и кровь ударяет в лицо, но нет — чужие.
«И я очень хотел подняться, но никак не получалось, а потом я услышал, как кто-то надо мной сказал: »Мам», и женский голос ответил: «Он пьяный, не трогай», а я никогда не пью. Было очень противно, потому что я никогда не пью, и они ушли, а я остался лежать. А потом пришел мой хозяин и сказал, чтобы я шел домой немедленно. И я как-то поднялся. Дома он дал мне еды, я думал, сойду с ума, это было так вкусно, что я чуть не подавился, а ночью меня вырвало».
«У него уже был другой раб. Я был новым, и ко мне он был добрым, а ко второму — нет. Один раз мы работали в саду, и я упал на клумбу, испортил ее. Пришел хозяин и спросил, кто из нас. Мы оба молчали, тогда он стал бить того, другого раба. Бил очень долго, потому что не магией. Я хотел, чтобы это прекратилось. Я ничего не сказал. Хозяин потом подошел ко мне, и я побежал, я думал, он со мной сделает то же самое. А он засмеялся и сказал, чтобы я не трусил. Чтобы пошел в дом и принес бинты. И я принес».
«Две девочки, одна постарше, уже почти девушка. Она все пыталась со мной подружиться, но маленькая мне нравилась больше, она была смешная, без молочных зубов. Старшая училась в Хогвартсе, и я про него расспрашивала, мне было интересно. Меня осенью продали другому хозяину, старшая как раз уехала в школу, а младшая махала мне из окна и говорила, чтоб я скорее возвращалась. Ей жена хозяина сказала, что я тоже еду в Хогвартс. Я бы хотела».
«Мама продала рояль, чтобы меня купить. Когда мы перенеслись домой, она пошутила: “Ну, теперь ты, по крайней мере, будешь меня слушаться”».
— Это воспоминания, — говорит миссис Льюис, глядя на меня с каким-то жалобным выражением лица. — Кто-то хочет остаться анонимным, а другие разрешают использовать их прежние имена. Мы еще не решили, будет это отдельная книга или глава, потому что у нас есть еще письма от некоторых оборотней из поселения, и Хагрид прислал рисунки Грохха, там почти ничего не разобрать, но очень мило. Грохх, кажется, запомнил Гермиону, она ему пела пару раз. И еще Гойл кое-что обещал рассказать под запись, хотя сначала он Рона послал далеко и надолго, но ему, наверное, самому захотелось рассказать. Я подумала, если бы вы…
— Я уже давал интервью. Что я еще могу рассказать? — листки мешаются в руках, и я возвращаю их миссис Льюис.
— Многое. Что-то одно. Как вы сами решите. Любое воспоминание. И факты совсем не важны, вы в интервью о фактах говорили, а здесь пишут о чувствах.
— Мне показалось, что как раз о фактах.
— А вы прочитайте еще раз.
Я помолчал.
— Вы не обязаны, — наконец пожала плечами миссис Льюис. — Гарри против, как вы поняли. И вы совсем не обязаны. Но если решитесь, то лучше все-таки под своим именем. Символ не символ, но вы этим поможете. Вы можете помочь, понимаете?
— Понимаю, — сказал я и снова замолчал.
— Ладно, — она вздохнула, выровняла стопку листов. — Я тоже понимаю. Может показаться, что нет, но я понимаю. Так что все в порядке.
Знали бы они, как мне надоело это их всеобщее «все в порядке».
— Я согласен. Я… подумаю, какое воспоминание можно использовать.
Как-то совершенно некстати вспоминается позорное «Посмотри на меня» и поспешно вытолкнутые воспоминания; то, что когда-то было самым ценным, хрустальным, болезненным, сначала превратилось в вязкую жидкость, заточенную в склянке, а после и вовсе как-то потерялось, утратило смысл, и власть надо мной тоже утратило. Может быть, и эти воспоминания получится… потерять, если я их кому-нибудь скину, избавлюсь от них, озвучу и разобью в осколки.
Поттер на меня обижается, но долго дуться он не умеет. Мы миримся на следующее утро, когда аппарируем на пляж для пробежки. Гарри сразу уносится вперед, будто я за ним гонюсь, и его спина маячит где-то вдалеке. Я вижу, как он падает, и несусь к нему, увязая в песке. Он растирает щиколотку, глядит на меня снизу вверх. Мы хромаем на трех ногах до кромки воды, она холодная и хорошо снимает боль. Гарри садится на сырой песок, я загребаю воду в ладони и лью на его худую ногу. Гарри шмыгает носом.
— А вот Дурсли постоянно ездили на море! Я его поэтому не люблю. Придумал, что море отстой, чтобы не так обидно было.
— И все-таки поселился именно у моря, когда выпал шанс, — замечаю я.
— Ну да. Чтобы удостовериться, что море — отстой.
— Полный отстой.
Мы смеемся.
Когда он был ребенком и жил у Дурслей, мне было на него глубоко наплевать. Потом он появился в школе и стал смыслом моего существования. Мне даже кошмары снились, в которых он падал с чертовой метлы, а я смотрел на это, и мантия моя полыхала. Ну а потом была война, и я умер, и он умер тоже, и мы не горевали друг о друге ни секунды. Он мне больше не снился, я не вспоминал о нем ни разу, словно его никогда не было. Ровно до тех пор, пока он не купил меня. Теперь в моем мире снова нет никого, кроме него. Я боюсь, что когда стану свободным, Гарри опять исчезнет, боюсь, что мне снова станет все равно.
— Собрался живьем меня закопать? — смешливо спрашивает Гарри, и я вздрагиваю: замечаю, что волны откатились в море, а я давно уже загребаю сырой песок, зарываю ногу все глубже.
Когда месяц, отведенный нам на подготовку, подходит к концу, дни начинают утекать стремительно. Мисс Грейнджер практически переселяется к нам, и мы не протестуем, потому что она приносит продукты. Но все же я радуюсь, когда она слишком занята работой, чтобы заполнять каждую секунду нашей жизни беспрестанным волнением: что толку гадать, каким будет испытание? Мы с Гарри никогда не обсуждаем это. Он — потому что уверен в успехе, как уверен во всем, что зависит от него самого. Я — потому что чувствую себя в западне. Чем бы ни закончилась эта история, исход ее все равно будет хуже наших хрупких ленивых дней. Сейчас — впервые за всю мою жизнь, наверное, — я абсолютно счастлив и всем доволен.
URL